Вход   Регистрация   Забыли пароль?
НЕИЗВЕСТНАЯ
ЖЕНСКАЯ
БИБЛИОТЕКА

рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


Назад
Милосердие

© Роллечек Наталия 1956

Памяти Луции

Мне шел тогда тринадцатый год. Я была худощавым неуклюжим ребенком. Луции, моей сестре, исполнилось пятнадцать лет, и семейные воспоминания о той поре рисуют ее бледной, стройной и меланхолической девочкой. Младшая сестренка Иза была еще совсем младенцем, и потому о ней в настоящем повествовании лишь упоминается.

Чтобы как-нибудь прокормить семью, отчим наш трудился в поте лица. На несколько месяцев в году ему удавалось заполучить какое-нибудь место на фабрике. Однако после этого неизменно наступали трудные, долгие дни самой беспросветной нужды и безработицы, и тогда мать бралась за вышивание салфеток и воротничков к платьям. Часами выстаивая на перекрестках улиц, она робко предлагала свой нехитрый товар прохожим, которые не удостаивали ее даже взглядом.

Когда нужда особенно остро начинала преследовать нашу семью, мы с Луцией целиком погружались в воспоминания о первых днях детства. Оно казалось нам уже таким безгранично далеким и таким радужным! Веселая комнатка, украшенная килимами[1], и стеклянная веранда с чудным видом на Татры[2]...   Это были счастливейшие воспоминания наших детских лет. От тех далеких времен остался у нас лишь вылинявший гуральский[3] половичок, который висит теперь над кроватью.

И Луция, и я — обе мы вынуждены были прервать свое образование: я — по окончании пяти, а она — шести классов начальной школы[4]. Однако это событие не обеспокоило ни одного чиновника из ведомства народного просвещения. А бросить учебу нас заставила беспросветная нужда, описание которой неизмеримо расширило бы рамки настоящего повествования. 

* * *

Весной 1930 года мы перебрались из чердачных клетушек в хмурое подвальное помещение напротив трех кладбищ в предместье Кракова. В том году Луция чувствовала себя особенно плохо, и мать прилагала отчаянные усилия, чтобы добиться отправки нас куда-нибудь на летние каникулы. Когда же все ее попытки окончились неудачей, она начала свои бесконечные хождения по всевозможным филантропическим организациям. А нужно сказать, что организаций этих было в городе больше чем достаточно. Каждый зарегистрированный нищий прикреплялся к одной из них, причем если он, например, получал талон на майку от братства святого Юзефа, то уже терял право приобретения талона на мыло от общества дев святого Винцента. Такие ограничения, по мысли инициаторов, должны были предотвращать возможный грех пользования различными благами одновременно из нескольких источников. Оба святых придерживались в раздаче «пособий» самой строжайшей экономии. При этом святой Винцент снисходил до милости только к тем, кто оказался на крайней грани нужды и истощения; зато святой Юзеф, более щедрый, помогал даже «средним» нищим.

В ответ на хлопоты матери нас то и дело посещали всевозможные инспектора и комиссии из благотворительных обществ. Паны из этих комиссий были в большинстве своем щуплы, одеты во всё черное, с желтыми пергаментными лицами и торчащими кадыками. Они вели себя очень сдержанно и быстро исчезали.

С женщинами хлопот было значительно больше. Все они: и вспыльчивые, и едва цедящие сквозь зубы слова, и беспечно-легкомысленные, энтузиастки капуцинского бальзама для исцеления желудочно-больных, и поклонницы святой лурдской[5] водицы — любили просиживать у нас целыми часами.

В своей бессильной, тайной антипатии к ним мы с Луцией окрестили всех этих благотворительных дам «высохшими глистами». В серых чулках, в шляпе очень странного фасона, «высохшая глиста» садилась на краешек стула и, отыскивая глазами отсутствующего главу семьи, громко дивилась, обращаясь к матери:

И как это вы спите все пятеро в одном помещении? Девочки у вас подрастают... А муж пани ведь как-никак — мужчина. К тому же — совершенно чужой для них человек, отчим! Неужели на пани не действует неприятно эта необходимость раздеваться всем в одной комнате? Ну, хотя бы разделили ее, что ли, ширмой! — вздыхала она с сочувствием.

В ответ на упоминание о ширме я таращила глаза и толкала локтем Луцию, которая прислушивалась к словам «высохшей глисты», поджав губы и злобно поблескивая глазами.

Когда дамочка умолкала, начинала говорить мать. Она рассказывала о хронической безработице отчима, о напрасных поисках какого-либо места, долго и скучно перечисляла все многочисленные болезни Луции. Так как в свой рассказ о старых и новых бедах она вкладывала много страсти, он поднимался в нашем мнении до уровня чрезвычайно занимательной повести с захватывающим сюжетом. Слушая мать, мы начинали чувствовать, как волнует нас наша собственная судьба, и были уверены, что «высохшая глиста» взволнована не менее нашего.

Но посетительница, окинув подозрительным взглядом каждый уголок комнаты, словно соломенный тюфяк или кривоногий шкаф могли таить в себе чулок, наполненный долларами, кивала головой в радостном недоумении:

А у вас прелестная комнатка! Очень милая! И этот чудный вид на кладбище!.. Пани говорит, что у девочки анемия[6]? Боже мой, боже мой! Если бы все наши подопечные были только с анемией! А то ведь половина из них — с открытой формой туберкулеза. И живут по баракам да по землянкам, занимаются бог знает чем — поисками гнилых овощей на свалках. Вы, по крайней мере, хоть имеете приличную одежду, а ведь там — сплошные лохмотья! В их логовах — одна солома... Пускай же пани наберется терпения и пожертвует свои небольшие испытания сердцу Иисуса, который лучше знает, кому на земле какая тяжесть предназначена...

После одного из таких словоизлияний Луция заявила матери, что если «эти люди» не перестанут посещать нас, то она уйдет из дому.

Однако «высохшие глисты» продолжали и дальше осчастливливать своими посещениями наше жилище, которое становилось от их визитов всё более отвратительным, тесным и душным.

Приближалось самое знойное летнее время. Лицо Луции становилось всё более прозрачным, а под глазами у нее начали вырисовываться серые круги. И не было у нас ничего такого, чем бы можно было занять мысль или порадовать сердце. Изо дня в день всё те же постные галушки да черный кофе, нестерпимый зной, излучаемый накалившимся на солнце камнем, да смрад запертого со всех сторон стенами домов двора. Наша узенькая комнатушка втягивала в себя, как вентилятор, раскаленную пыль с улицы, засыпанной пеплом и мусором.

В один прекрасный день в нашем жилище появилась «комиссия» в составе одного человека. Черное, длинное до самого пола платье с высоким стоячим воротничком, брошь с изображением святой Цецилии, белые накрахмаленные манжеты и высоко взбитые волосы свидетельствовали о педельском[7] достоинстве посетительницы. Усаживаясь на стул, она откинула в сторону складки своего платья, обнажив при этом кончик лакированной туфли, плотно сжала руки, положив их на колени, склонила голову набок и начала говорить:

Знаете ли вы, дорогие господа, что такое «Католическое действие»? Нет? О, это очень плохо. «Католическое действие» объединяет сегодня в своих рядах духовенство, просвещенную интеллигенцию и с каждым днем — всё более широкие круги аристократии...[8] 

Я внимательно прислушивалась к гостье: этот вид «высохшей глисты» был мне еще не знаком. От ее черного платья исходил приторный запах духов, пухлые губы выговаривали слова «духовенство», «аристократия» так, словно она сосала конфету.

...«Католическое действие», становясь из месяца в месяц всё более мощным, развертывает широкую религиозную и общественную деятельность. В недалеком будущем оно сосредоточит в своих руках всю благотворительную работу. Оно спешит на помощь ко всем: и к тем семьям, которые терпят нужду, и к тем, которые готовы вот-вот развалиться из-за распутства теперешней жизни...

Тут серые глаза посетительницы впились в лицо матери:

А ваш муж ходит в костел?

Отчим наш меньше всего думал о костеле и богослужениях, поэтому мы с нетерпением ждали, что же ответит мать.

Мой муж последнее время как-то перестал... — покраснела мать, беспокойно теребя бахрому скатерти.

Это плохо. Вы обязаны направить его на путь истинный. Пастер[9], величайший благодетель человечества, был католиком, а безбожник Вольтер перед смертью допустил к себе священника[10]. Может быть, ваш муж посещает собрания, которые церковь осуждает?

Мы слушали ее всё с большим интересом. Мы знали, что отчим ходил на какие-то рабочие собрания, однако с нами он никогда об этом не говорил.

Ну так что же вы молчите? — нажимала на мать «комиссия».

Ах, проше пани![11]  — вскрикнула мать со слезами на глазах. — Один бог видит, как нам тяжело. Я очень хотела бы никого ни о чем не просить, никому не рассказывать, как мы живем. Когда я имела возможность трудиться, я не протягивала руку за милостыней. В этом хлебе, которого у нас так мало, больше слез, чем муки...

Дама долго и молча рассматривала свое платье.

У пани нет христианской покорности, — наконец заключила она, поднимаясь со стула. — А без покорности нет и подлинной просвещенности. Вот почитайте житие благословенной Аниели Салявы. Это просветит вас.

Гостья положила на стол книгу в черной обложке и, стоя уже в дверях, нехотя добавила:

Завтра пани пусть сходит по адресу, который я оставила в книге. Госпожа баронесса Р., председательница «Католического действия», изъявила желание познакомиться с пани.

Ошеломленная мать горячо благодарила посетительницу.

Когда дама выходила, мы заметили на пятке ее чулка большую круглую дыру. И от этого почему-то почувствовали с Луцией громадное удовлетворение, а скорее — злорадство.

Однако наш триумф был кратковременным. Уже в следующую минуту гостья продемонстрировала свое несомненное превосходство. Она задержалась на пороге и сказала порицающе:

Когда рассматривались заявления подопечных, то пани председательница выразила недоумение тем, что вы, живя вполне прилично, так упорно добиваетесь отправки за город обеих старших дочерей. Это в то время, когда столько по-настоящему нуждающихся детей проводят лето в сточных канавах и подвалах!

И, не давая матери возможности сказать слово, она сделала короткий жест рукой:

Об этом пани, однако, уже сама расскажет госпоже баронессе. В мою обязанность входило только проинформировать пани.

На другой день мать старательно причесалась, вычистила порыжевшую шляпу и, готовая уже идти, присела возле стола. Нам показалось, что она хочет собраться с мыслями, и, чтобы ей в этом не помешать, мы тихонько сидели на кровати, устремив глаза на половик. Из-под полуприкрытых век по лицу матери бежали слезы. Луция, сильно побледневшая, сорвалась с места, намереваясь, видимо, подбежать к ней. Но мать быстро вытерла слезы, накинула на шею косынку и вышла. Мы бросились к окну и высунули головы. Мать не обернулась...

Католическая филантропия брала под свой прицел только туберкулезных, бараки и лохмотья. Мать прекрасно знала об этом. Но всё-таки, надев свой лучший жакет, скромная и покорная, она решилась пойти и попытать счастья, преклонив голову перед могуществом «Католического действия».

А несколькими днями позже, сопровождаемые матерью, мы с Луцией стояли в комнате, которая показалась мне громадной, и восторженно осматривались по сторонам.

Старинные картины, темные панели на стенах, ряды книжек с золочеными корешками, наконец, галерея, полная яркого солнечного света, всё это действовало на воображение, волновало.

Итак, значит, вы...

Голос был звонкий. Перед нами стояла худощавая, одетая во всё черное дама. Ее испытующий взгляд из-под очков вселял в нас страх. С огромным трудом выдавили мы из себя: «Здравствуйте...»

Вот привела своих девочек, — сообщила мать, и глаза ее оживились, заблестели.

Эта, что постарше, — Луция, да?.. Очень, очень бледна! А как у нее с легкими?

Не один раз уже точно такой же вопрос приводил к тому, что мы так никуда и не попадали на время летних каникул. И эта хозяйка дома тоже, конечно, имеет детей и так же, как другие, оберегает их от инфекции. Вот почему она смотрела на Луцию столь подозрительно.

Мать, услышав вопрос хозяйки дома, покраснела и начала лихорадочно отыскивать что-то в своей сумочке.

Я принесла рентгеновский снимок, как госпоже баронессе это было угодно. Очаги у нее уже обызвестковались[12]...

И мать протянула даме плотный кусок пленки, который тут же был положен госпожой баронессой на столик, в стороне от прочих бумаг.

Отъезд состоится через неделю, — коротко сообщила баронесса. — Пусть пани оденет своих дочерей потеплее, поскольку им придется ехать от станции открытой повозкой. Кроме того, нужно будет перед отъездом взвесить их и вес записать. Это понадобится в дальнейшем для определения того, сколько прибавят девочки в весе за время каникул.

Таким образом, мы узнали, что известная в городе широкой благотворительной деятельностью госпожа баронесса возьмет нас на каникулы в свою летнюю резиденцию.

С этой минуты, радостные и возбужденные, мы то и дело вслух делились друг с другом своими предположениями и мечтами, горячо обсуждая предстоящую в нашей жизни перемену.

Ты знаешь, мы наверняка получим там отдельную комнатку!

Да. И, может быть, даже с балконом, — с энтузиазмом поддерживала я Луцию. — Тогда на нем можно будет лежать в шезлонге...

Так, как в Закопане[13], когда я была больна, — помнишь?

Возможно. Но в Закопане была веранда, а не балкон. Как ты думаешь, она будет голубая или еще какая-нибудь?

Кто?

Ну, наша комнатка...

Луция хмурила в задумчивости свои узкие, длинные брови.

Наверно, светлая. Ведь мы пока считаемся детьми... Это ты, конечно, а я-то уж нет, — быстро поправилась она. — Будут в нашей комнатке две кровати, туалетный столик, стол, маленькая кушетка, три стульчика... — скрупулезно перечисляла Луция. — Стены обиты ситцем с цветочками или выкрашены какой-нибудь светлой краской. В комнатах для приглашенных гостей — ковры, кресла, картинки на стенах... Однако мы будем так себе, самыми обыкновенными гостями. Кушать каждый день будем за общим столом. Поэтому ты должна отучиться чавкать во время еды...

Ну, подумаешь — общий стол, — пренебрежительно ответила я на замечание Луции. — Председательница говорила маме, что там есть огромный парк. Будем вместе с ее детьми бегать наперегонки, играть в серсо[14] и мяч. Только бы не были они намного младше нас!

Луция покрутила головой:

Я не хочу бегать. Я лучше лягу в парке на одеяло и буду смотреть сквозь ветви деревьев на небо.

...Измученные, пропотевшие насквозь, высадились мы на маленькой станции. На привокзальной площади стояла пролетка с кучером, одетым в ливрею. Баронесса, которая приехала с тем же самым поездом, что и мы, но только в вагоне второго класса, уже поджидала нас в экипаже. Рядом с нею сидела долговязая, одетая во что-то серое панна весьма неопределенного возраста: по внешнему виду ей можно было дать с одинаковым успехом и двадцать с небольшим, и все тридцать лет. Голова, опущенная вниз, узкое лицо с узкими, бледными губами и узким, длинным носом, полуприкрытые веками глаза — всё это носило на себе печать безграничной покорности и христианского смирения.

Баронесса, кивнув головой в ответ на наш поклон, показала на место возле себя.

Младшая поместится и здесь. А Луция сядет рядом с кучером.

Пролетка двинулась. Поначалу я внимательно рассматривала поля, хаты, коров, пощипывающих на выгонах траву, считала проплывавшие мимо деревья и оборачивалась с удивлением на ободранных ребятишек, стремившихся догнать нашу пролетку. Но по мере того, как время шло, а цели нашего путешествия по-прежнему еще не было видно, всё это начало мне надоедать. С Луцией, сидевшей ко мне спиной, разговаривать было трудно, а ни одна из паней на мои слова не отзывалась. Песчаная, ухабистая сельская дорога начала казаться мне бесконечной. Поскрипывание колес, шелест придорожных ракит, пыль, равномерное подпрыгивание экипажа навевали на меня дремоту. Набравшись смелости, я спросила негромко:

Далеко еще до дому?

Да, — коротко, злобно скрипнула долговязая панна, и ее узкие губы вновь плотно сомкнулись.

Испуганная ее тоном, я уселась поглубже внутрь пролетки. Еще два раза я о чем-то спрашивала, но никто не ответил. Мне страшно хотелось спать, веки у меня так и слипались... Горизонт вращался, как огромное колесо, в центре которого находилась я, а сбоку от меня — два молчаливых лица. Одно — покорное, с бледными щеками, другое — энергичное, с пронизывающим, испытующим взглядом. От кучера, от его ссутулившейся спины остался только квадрат. На высоте его локтя покачивалась на белой шее темноволосая голова Луции.

Я открыла глаза, когда повозка сворачивала с проселочной дороги в тенистую аллею. Неожиданно открывшийся впереди пейзаж привел меня в восторг. Аллея уходила в глубь парка. Густо разросшиеся каштаны дугой обступили белые стены трехэтажного дома. Перед фасадом здания, украшенного четырьмя колоннами, в лучах солнца пламенели ряды благоухающих цветов, посаженных в огромные вазоны. Зеленый, гладкий, как спокойная поверхность пруда, газон был в алой от цветущих роз и бегоний окантовке.

Панна Янина будет вашей опекуншей, — сообщила нам баронесса, вылезая из пролетки. — Янко, проводи их наверх!

С сильно бьющимися от волнения сердцами поднимались мы следом за панной Яниной по лестнице.

Вот второй этаж. Ковры, зеркала, картины — как в музее! На третьем этаже — холодная штукатурка ничем не прикрытых стен, пол из грубых, кое-как отесанных досок. Наша опекунша подошла к дверям в конце коридора и нажала на ручку:

Это — ваша комната. Воду найдете в кувшине, мыло — в ящике стола. Когда умоете руки, сойдете вниз. Обед будет через полчаса.

И она ушла.

Комната была большая и неприветливая. Стены, обитые темно-синими обоями, усиливали мрак, царивший в ней. Середину комнаты занимал огромный бильярдный стол; возле стен стояли три громоздких шкафа из темного дерева, две кровати, покрытые серыми одеялами, умывальник с жестяным тазом да треснувшее зеркало. Одно окно выходило во двор, а другое было полностью закрыто листвой широко раскинувшего свои ветви могучего каштана.

Я взглянула на бильярд и пробормотала неуверенно:

Слушай, Луция, а может быть, панна Янина ошиблась?

Нет, — вздохнула Луция. — Наверно, не ошиблась... Да ты поторапливайся. Мы должны успеть к обеду.

Вода в кувшине была холодноватая, но нас подогревало лихорадочное возбуждение, которое было вызвано предвкушением обеда за общим столом с хозяевами, их детьми и панной Яниной.

Не брызгайся ты! — охладила мой энтузиазм Луция.

А я виновата, если таз такой маленький!.. Вымыть ноги?

Конечно. Ты же вся насквозь пропылилась от этой езды...

Как ты думаешь, где нас посадят?

Вероятно, на конце стола, вместе с детьми пани председательницы. Давай наденем блузки и синие юбки... Ладно?

А рубашки и трусы тоже наденем свежие? — допытывалась я у Луции, усиленно начищая зубы щеткой.

Самой собой понятно! Эх ты! Что же ты сыплешь порошок-то на сандалии? Дай-ка мне чистые носки...

А о добавочной порции можно попросить или надо ждать, пока они сами предложат?

Ждать, пока предложат, конечно.

Уже полностью одетая, я стояла возле двери. Луция еще вертелась возле зеркала. Я глядела на нее с затаенной завистью. Несмотря на всевозможные ухищрения (подведение бровей и ресниц, натирание щек зубным порошком и т. п.), моя голова на тонкой шее напоминала собою веселую розовую картофелину, насаженную на прут. Светлое, обрамленное рамкой темных волос лицо Луции обращало на себя внимание ласковым, нежным взглядом больших карих глаз. На ее лице лежал отпечаток серьезности и печали, столь характерной для людей, раньше времени созревших и возмужавших. Однако уверенность в том, что на обеденном столе будут белые скатерти, цветы и суп в изящной миске, осветила лицо Луции неподдельной радостью. Она пристегнула к воротнику какую-то бархатку, хотела еще раз поправить волосы, но я схватила ее за руку и потянула вниз.

Наш необычайно опрятный вид вызвал удивление в глазах панны Янины, которая в это время как раз шла по коридору второго этажа.

Можете пойти со мной, девочки. Я иду дать распоряжения нашей экономке.

Длиннейшая беседа на хозяйственные темы между панной Яниной и кухаркой проходила в тесной клетушке, зажатой между кладовой и кухней. Здесь находился маленький столик, накрытый грязной клеенкой, в углу стояли большие весы для взвешивания продуктов, а возле стены — открытый шкаф, от которого исходил терпкий запах гнили, и два плетеных стула с дырявыми сиденьями. На столике, в бутылке с отбитым горлышком торчал букет давно увядших цветов, а на окне, затянутом решеткой, висела паутина и жужжали, мечась из стороны в сторону, мухи.

Когда кухарка вышла, панна Янина, опустив глаза, сказала голосом, полным христианской покорности:

Госпожа баронесса, не желая, чтобы вы стеснялись, дала указание накормить вас здесь.

Я широко раскрыла глаза:

Здесь?!

Из охватившего оцепенения меня вывел голос Луции:

Благодарим вас. — И Луция почтительно поклонилась нашей опекунше.

Панна Янина тихо вздохнула, еще ниже опустила голову и вышла из комнатки. Не глядя друг другу в глаза, мы расселись на стульях. Иссохший букет скрывал от меня лицо Луции.

Появилась служанка с обедом. Она поставила перед нами тарелки и громко сообщила:

Кухарка сказала, что вы могли бы и сами приходить на кухню обедать. Нам и без вас хватает работы. И опаздывать на обед нельзя, потому что кухарка этого не любит. Не даст есть — и всё тут. Полдники и вторые завтраки у нас только для тех, кто питается на первом столе. А вы, сказала ясна пани баронесса, будете ходить только на завтраки, обеды и ужины, потому что вы — второй стол.

И служанка вышла, оставив дверь открытой.

Новости были не из приятных, однако от супа шел довольно вкусный аромат. Я схватила ложку. А когда подняла глаза от своей тарелки, то с удивлением заметила, что тарелка Луции осталась нетронутой.

Ты почему не ешь? Суп хороший.

Мне не хочется есть.

Но ведь мы ничего больше не получим до самого вечера. И ты будешь голодной. Ешь! Говорю тебе — ешь!

Проходивший мимо по коридору лакей сунул голову в дверь, с любопытством рассматривая нас. А когда он скрылся, Луция встала из-за стола и захлопнула дверь.

Несколько раз ковырнув вилкой второе блюдо, Луция отодвинула от себя тарелку.

Я пойду в парк.

Я побежала следом за ней.

Парк был именно такой, о каком мечтали мы обе. Однако такого обилия красок на клумбах, такого нагромождения благоухающих кустарников, разлапистых старых деревьев и длинных-предлинных аллей не могло даже представить наше воображение.

Бродя по засыпанным гравием дорожкам, мы зашли в левую часть парка, лежавшую в низине.

Здесь, в расщелинах между корнями деревьев поблескивала вода. Затхлый воздух и мрак стояли в чаще. Сюда, кажется, никогда не заглядывал солнечный луч. Кусты, ставшие дикими, выпустили десятки извивающихся, как змейки, тоненьких усиков. Болотистый ручеек с берегами, покрытыми плотным одеялом слежавшихся листьев, бежал лениво и как бы нехотя, образуя местами синие озерки, окаймленные рыжей пеной. Трухлявые пни были полны червей...

Мы убежали оттуда, из этого мрачного, навевающего скуку уголка парка.

Я оставила Луцию, с восхищением склонившуюся над пестрой грядкой, и побежала в сад. Запыхавшись, остановилась возле калитки и задрала вверх голову. Над самым забором, из-под плотных, поблескивающих на солнце листьев выглядывали янтарные яблоки. За проволочной сеткой виднелись ягоды смородины.

Я уже положила на дверную задвижку свою дрожащую ладонь, когда за моей спиной раздался знакомый голос:

Лучше, Таля, чтобы вы с Луцией не заходили в сад. Наш садовник — очень благородный человек, однако не любит, когда посторонние вторгаются туда, где он чувствует себя хозяином. Может быть, тебе хочется попробовать какой-нибудь фрукт? — доброжелательно и дружелюбно спросила меня опекунша.

С горящими щеками, опустив от смущения глаза, я отрицательно покачала головой.

Нет! Я не имела ни малейшего намерения лакомиться. Сад привлекал меня совсем другим: блеском и таинственным шумом, своей пленительной красотой. Как приятно было бы побродить по его аллеям, наделить именем каждую яблоню, а выискав среди них самую красивую, лечь в ее тени и немного помечтать!

Однако такое объяснение не годилось для панны Янины — она ни за что бы ему не поверила.

Опустив низко голову, плелась я следом за нашей опекуншей по дорожке, когда впереди нас, посередине аллеи, неожиданно показалась Луция. В ее волосах виднелся белый пушистый цветок.

Панна Янина окинула недовольным взглядом хорошенькое личико Луции и остановила глаза на белом цветке.

Вы — первые дети, которых ясна пани взяла из предместья к себе во дворец. Поэтому ведите себя так, чтобы мы не оказались вынужденными сожалеть об этом.

Удар, полученный нами так внезапно, был сокрушительным именно в силу своей полной неожиданности. Мы всегда думали о себе как о хорошо воспитанных девочках. Перед отъездом мать просила нас, чтобы мы непременно завоевали симпатию госпожи баронессы, от милости которой в дальнейшем могла в значительной мере зависеть наша судьба. А тут вдруг: «...ведите себя так, чтобы... не сожалеть...»

Мы стояли перед панной Яниной как громом пораженные, растерянные и полные неясного, смутного ощущения какой-то вины, которую, судя по выражению лица нашей опекунши, было совершенно невозможно чем-либо искупить. Луция протянула руку к волосам, вынула успевший уже завянуть цветок и, подавая его панне Янине, сказала:

Извините!

В течение нескольких минут они уничтожающе смотрели друг на друга. Наша опекунша покраснела как рак и, не взяв в руки цветка, молча, без единого слова пошла вперед. Луция взглянула на меня и отвернулась.

Мне сделалось не по себе. Испуганные, крепко держась за руки, мы тихо возвратились в свою мрачную комнату под самой крышей, не говоря друг другу ни слова.

Вечер пришел в тот день как-то совсем неожиданно и быстро. Парк погрузился в мягкую темноту, а в окнах дворца заискрились огни. Луция вынула из шкафа и зажгла лампу с зеленым абажуром. Пучок света от нее упал на сукно бильярда. Остальная часть комнаты тонула в полумраке.

Наконец это одиночество в мрачном, неуютном помещении, полное забвение нас со стороны всех окружающих, утомительное сидение на пару с Луцией возле бильярда, когда обе мы стыдились признаться в охвативших нас чувствах отчаяния и страха, стали дальше просто невыносимы. Я с шумом отодвинула стул и начала снимать платье.

Вымой ноги, — апатично бросила мне Луция.

Раздраженная до предела событиями прошедшего дня, я, неожиданно для самой себя, вдруг взбунтовалась.

Зачем? Я же ходила в носках!

Ну и что же, — равнодушно и спокойно возразила Луция. — Всё равно, вымой. Нам ведь дали чистые постели.

В знак презрения к тому миру, который принял нас так неприветливо, хмуро и холодно, я улеглась спать не умывшись. А Луция еще долго плескалась в холодной воде.

Среди ночи я проснулась от сильного холода. Я встала, чтобы взять плащ и набросить его на тоненькое одеяло, которым была прикрыта, когда услышала приглушенные всхлипывания.

Не реви ты, глупая! Нашла чем расстраиваться!

Скрипнули пружины. Луция села на своей кровати.

Сама ты глупая! Думаешь, я не вижу, что нас тут ни за кого не считают? Ни за кого, понимаешь?! И почему это выпало на нашу долю? За что?

Луция уткнулась лицом в подушку.

Я бросилась на свою кровать и натянула на голову одеяло, чтобы побыстрее заснуть и не слышать больше ничего, ничего.

На другой день во дворец приехала мать отсутствовавшего главы семейства, старшая «ясна пани[15] баронесса», как величали ее во дворце.

Высунув головы из окна нашей столовой, мы с удивлением рассматривали причудливой формы экипаж, подъезжавший к веранде. Сначала из экипажа выскочил пушистый, круглый, звонко тявкающий песик, а следом за ним осторожно вылезла, опираясь на палку, сгорбленная старуха, которую плотным кольцом окружила родня. Через минуту вся группа скрылась в дверях усадьбы.

В тот же самый день в нашей комнате появилась панна Янина.

Как поживаете, девочки?

Спасибо. Очень хорошо, — сделала я реверанс, страшно обеспокоенная причиной, которая привела сюда панну Янину.

Вы, конечно, уже знаете, — начала она наконец тихим голосом, — что сюда приехала старшая ясна пани баронесса. Это человек необычайного благородства, большого ума и безграничной доброты. Она очень сильно привязана к здешним местам. Да и что же в том удивительного, если бедняжка, — тут наша опекунша печально улыбнулась, — имеет столь редкую возможность пользоваться отдыхом. Однако на сей раз она приехала сюда на более длительный срок, так как доктора предписали ей чистый деревенский воздух. Старшая госпожа баронесса знает, что вы находитесь здесь, и она выразила желание... Ясна пани баронесса просит, — мягко поправилась панна Янина, — чтобы во время ее пребывания здесь вы не появлялись в парке. В месте, которое с детских лет так дорого сердцу, неприятно видеть посторонних людей.

Панна Янина поджала свои тонкие губы и умолкла.

В таком случае, где же нам играть и развлекаться? — с трудом выдавила я из себя.

В левой части парка. И, кроме того, ведь вы всегда можете пойти в лес. Это будет даже лучше для вашего здоровья.

И панна Янина, окинув недовольным взглядом Луцию, упорно смотревшую в окно, вышла из комнаты.

С этого момента в погожие, солнечные дни мы стали выбираться в лес, который находился в трех километрах от дворца. Дорога до леса, проходившая по открытой ровной местности, выжженной беспощадными лучами палящего летнего солнца, была утомительна; проезжавшие мимо телеги поднимали тучи пыли. Луция, страдавшая одышкой, частенько останавливалась и беспомощно, точно рыба, хватала ртом воздух.

В боку у меня что-то покалывает. Давай посидим где-нибудь здесь. А завтра уж дойдем и до самого леса.

Однако вблизи дворца трудно было найти место, которое могло бы располагать к отдыху. Вокруг зеленели выгоны для скота, по которым в разных направлениях прогуливались коровы, а пастухи прогоняли стада оглушительно блеющих овец. Дальше виднелись посадки картофеля, ржаное поле и крутой берег реки, заросший ивняком.

Пока стояла хорошая погода, наши вылазки в поле и лес были еще более или менее сносны. Во всяком случае, мы всегда имели возможность скрыться от людских глаз в какой-нибудь рощице. Но когда наступали слякотные дни, — а то лето, надо сказать, как раз изобиловало градами, продолжительными дождями и холодными ветрами, — нам было значительно хуже.

В такие дни, забравшись на свои кровати и укутавшись в одеяла, мы читали и вновь перечитывали одни и те же номера «Радуги», «Житие святой великой Терезы» и бюллетени «Католического действия». Это была единственная литература, предоставленная в наше распоряжение панной Яниной.

А во дворце жизнь шла своим чередом, независимо ни от дождя, ни от непогоды. Ритм этой жизни убыстрялся, когда съезжались гости из соседних имений. В нее вторгались веселые возгласы гостей, звонкие крики детей, зычный голос баронессы, отдающей распоряжения, звуки семенящих шажков панны Янины, постукивания клюки брюзгливой старшей ясной пани. Однако в нашей комнате, отгороженной невидимой стеной от той части дворца, царили вечная скука и утомительное однообразие, когда не знаешь, куда себя деть и чем заняться.

Какими удивительно долгими казались нам вечера! Могильную тишину нашей комнаты нарушал только шелест переворачиваемых книжных страниц. Холодное, огромное помещение, мрачные обои, потрескивавшая от рассыхания мебельная рухлядь — все эти невольные свидетели нашего одиночества только увеличивали страшное однообразие и гнетущую, беспросветную скуку. Лампа с зеленым абажуром бросала скупой пучок света на бильярдный стол; вдоль стен царил сумрак. Но со временем мы привыкли и к нему. Целыми тучами навещали нас привлеченные светом ночные бабочки и какие-то неизвестные нам насекомые с зелеными крыльями, похожие на стрекоз. Иногда к нам врывался отголосок звонкого смеха, стук захлопнувшейся двери, чей-то крик. Тогда мы прерывали чтение и, затаив дыхание, внимательно прислушивались, с нетерпением ожидая повторения этих звуков, пленительных звуков настоящей живой жизни, проходившей мимо нас...

Как-то, пробегая по коридору, я услышала доносившийся из нашей комнаты чей-то негодующий голос. Я осторожно повернула дверную ручку и на цыпочках вошла. Посередине комнаты, покорно вытянув руки по швам, перед панной Яниной стояла Луция. Губы у нее были плотно поджаты, на щеках пламенел румянец. Услышав скрип двери, наша опекунша повернула голову. Видя на ее лице следы сильного возбуждения, но не зная еще, чем оно вызвано, я на всякий случай всхлипнула и громко потянула носом воздух, низко опустив при этом голову и изображая всей своей позой величайшее раскаяние и печаль. Казалось, суровый взгляд панны Янины, остановившись на мне, несколько потеплел и смягчился, но стоило только ему коснуться Луции, как он снова принимал свое прежнее неумолимое выражение ярости и возмущения.

Ясна пани баронесса, смилостивившись над вашей матерью и милосердно учтя ваше собственное состояние здоровья, взяла вас на каникулы в свой дом. Относятся к вам здесь исключительно, и вы должны быть признательны за это, потому что бедные дети из таких семей, как ваша, направляются нами обычно в благотворительные учреждения сестер милосердия святого Винцента. И мы надеялись, что вы близко к сердцу примете оказанную вам честь. Но — где там!.. Мы были чрезвычайно поражены, когда узнали, что ясну пани баронессу вы называете «пани председательница». Даже экономка и Маринка, хотя они простые женщины, были огорчены этим. До сего времени я вам ничего не говорила, ожидая, что вы сами догадаетесь обо всем и исправите свою ошибку. Однако сегодня, находясь в кладовой, я слышала, как Луция в беседе с горничной допустила выражение «пани председательница». Луция, поведение которой и так достаточно странно, позволила себе на этот раз слишком много.

Пани хочет, чтобы мы, обращаясь к пани председательнице, говорили: «Проше, ясна пани»? — равнодушно спросила Луция, поднимая голову.

Лицо нашей опекунши побагровело. Смиренное выражение как ветром сдуло с него. Щеки ее набухли, губы оттянулись вниз, а нос, казалось, заострился еще больше. Вся фигура панны Янины стремительно выпрямилась, и даже стало видно, как на ее покрасневшей, вытянувшейся вверх шее пульсирует какая-то жилка.

Забыв о своей степенности, наша опекунша заговорила теперь быстро, взахлеб, словно опасаясь, что ее прервут раньше времени:

Я была принята в этот дом много лет назад. Госпожа баронесса заботилась обо мне, как родная сестра. Мне дозволены были непринужденные дружеские отношения со всеми членами семьи. И несмотря на это, я… — у нее неожиданно захватило дыхание, — ...я никогда не осмеливалась называть госпожу баронессу иначе, чем «ясна пани». Только по прошествии многих лет, да и то по собственному желанию и указанию госпожи баронессы, когда я была уже вполне взрослой... А между тем, вы, вы, совершенно посторонние люди, едва успев приехать сюда, сразу начали позволять себе слишком много!

И, охватив обеими руками шею, словно ее что-то душило, она с трудом выдавила из себя:

Уходите!.. Убирайтесь отсюда!

Крайне удивленные, мы выбежали из комнаты.

А вечером Луция, бледная, в ночной рубашке, встала перед моей кроватью:

Слушай, Таля...

Что?

Луция наморщила в задумчивости брови:

— Я знаю, кто такая панна Янина.

Охваченная любопытством, я приподнялась на локте:

Ну?

Для меня лично панна Янина была только нашей опекуншей и, кроме того, подругой и правой рукой госпожи баронессы, владелицы дворца; больше о ней я ничего не знала.

Ну, говори же!

И Луция, в голосе которой звучали одновременно убежденность и мстительность, презрение и торжество сделанного открытия, сказала:

Панна Янина — это... Это «высохшая глиста»!

Изумленная, смотрела я на сестру, а она, покачивая головой, говорила в задумчивости:

И подумать только, ведь у панны Янины — законченное университетское образование! Ты заметила, как неотступно ходит она следом за баронессой, лишь на шаг позади нее и с таким выражением лица, точно ей доверена охрана гроба господня. Я слышала вчера, как она разговаривала с кем-то о баронессе: «Примерная христианка, рыцарское сердце, умница, требовательна к себе...» И что-то там еще... Ага!.. «Ее душа столь преисполнена милосердия к людям, что она взяла на содержание двух незнакомых детей из предместья...» Это, значит, о нас!.. В общем, она говорила о баронессе, как о святой. Даже слова те же самые, какими она рассказывала нам о «великой Терезе»: «великолепная душа», «провидица»...

Луция на минуту приостановилась, глубоко над чем-то задумавшись, а потом вновь продолжала говорить, но уже более мягким, более доброжелательным тоном:

Любопытно, как это панна Янина очутилась здесь? Может быть, она была очень бедной и думала, что тут, во дворце, ей улыбнется счастье? А может быть, семейство баронессы взяло ее для того, чтобы она штопала белье или составила компанию старой ясной пани?

Уставившись на меня, Луция в задумчивости продолжала свои рассуждения:

Мне кажется, Таля, что панна Янина тоже имела какие-то свои желания, о чем-то мечтала. И, прежде чем приучилась неизменной черной тенью следовать всюду за баронессой, небось не раз всплакнула в подушку, когда никто ее не видел. А может быть, она не могла найти работы? Видя вокруг себя только безработицу и нужду, испугалась, наверно, и решила, что во дворце ей будет легче. И потому вскоре стала такой набожной и такой покорной. Подумай только, какой это большой день для нее, когда она смогла назвать баронессу по имени! Ты заметила, как задрожал ее голос, лишь только начала она говорить об этом? Наверно, в течение всех этих лет она получила немало упреков по своему адресу, и несмотря на это, я уверена, она и сегодня воздает молитву господу богу за то, что он удостоил ее чести жить бок о бок с баронессой... Это ведь просто ужасно — так унижаться!.. Теперь-то она, конечно, даже и не сумела бы жить по-другому. А чувствовать, как настоящий человек, она уже давно не может. — Луция глубоко вздохнула. — Я предпочла бы умереть, чем так прозябать!

Совершенно ошеломленная необычным для Луции стремительным потоком слов, я смотрела на нее с удивлением. В своей длинной ночной рубашке она стояла возле огромного бильярдного стола и на его фоне выглядела такой беспомощной и слабой! Не зная, что ответить, я окинула взглядом комнату. Хмурая рухлядь показалась мне в этот момент особенно отвратительной и необычайно увеличившейся в своих размерах. Весь этот хлам, заполнявший комнату, с молчаливым презрением смотрел на щупленькую девчонку, застывшую возле громоздкого, никому не нужного бильярда. Гипсовый уродец, венчавший карниз кафельной печи, кривил губы в отвратительной, издевательской улыбке.

Если бы когда-нибудь в моей жизни случилось так... — снова заговорила Луция, понижая голос, точно опасаясь, как бы кто-нибудь из врагов не подслушал ее признания, — так, что мне надо было бы выбирать, какой дорогой идти, то я никогда, никогда не выбрала бы ту дорогу, по которой пошла панна Янина.

Луция взглянула в зеркало, которое отразило ее худенькую фигурку в ночной рубашке, и вдруг лихорадочно закрыла лицо руками и задрожала всем телом:

Нет! Нет! Никогда!

Я быстро поднялась и уселась на кровати.

Что с тобой? Ты что-нибудь увидела? Признавайся!

Луция отняла руки от лица и с усмешкой ответила:

О нет! Мне просто показалось, что я вижу в зеркале панну Янину. Она стояла там и смотрела на меня. А на самом деле это была не она, а я, только совсем, совсем на нее похожая.

У меня мороз пробежал по коже от страха. Я с опаской посмотрела в зеркало и спросила шепотом:

Но ведь ее там не было, правда?

Луция повела плечами:

Конечно! Какая-то ты наивная. Я ведь в конце концов в привидения не верю.

Я снова улеглась в кровать, однако не была убеждена так твердо, как Луция, в том, что, кроме нас, в комнате никого нет. Меня совершенно не удивило бы, если бы из зеркала вдруг вышла панна Янина и начала бы читать нам нотацию за разговоры среди ночи.

Ты думаешь, что ее нет где-нибудь поблизости и она не слышит того, о чем мы говорили? — спросила я с тревогой сестру.

Нет, откуда же, — совершенно серьезно ответила Луция и затем, словно догадываясь о моих опасениях, добавила: — А в зеркале ее вовсе не было. Вовсе! — Она нахмурила брови и, возвращаясь к прерванному разговору, сказала суровым тоном совершенно взрослого человека: — Временами мне ужасно жаль ее, хотя она и не отдает себе отчета в том, что дворец поступил с ней жестоко и несправедливо. Однако не сомневаюсь, что она сама всё же очень сильно виновата. Виновата в том, что совершенно не пыталась защищаться. А она обязана была защищаться!

От кого?

Боже, боже, — вздохнула Луция, — какая же ты еще глупая! — И, покачав укоризненно головой, она вновь улеглась в кровать.

А уже через минуту я услышала ровное дыхание спящей. Счастливая! А я вот долго-долго никак не могла уснуть. Всё смотрела в угол, где поблескивало в полумраке зеркало, и казалось мне, будто перед ним продолжает и сейчас стоять худенькая девочка в ночной рубашке, а из зеркала смотрит на нее карающим взглядом неподвижная, долговязая фигура, очень похожая на одну из блаженных великомучениц, изображениями которых обычно разрисовываются стены костелов.

Долго еще в моей разгоряченной голове бродили тревожные, беспокойные мысли. Уже рассветало, когда я, измученная, уснула.

На следующий день шел дождь, и наша опекунша прислала нам с горничной годовую подшивку «Голоса Кармеля»[16]. Мы швырнули ее в шкаф и начали играть в картонное домино на воскресную порцию компота.

Больше всего нас допекало наше полное одиночество. Когда мы с Луцией приходили на кухню, веселые разговоры, словно по команде, прекращались, все смотрели на нас с нескрываемым любопытством, а когда мы выходили, то за нашими спинами раздавались приглушенные смешки и остроты в адрес Луции: «Эта не иначе как из морской пены сделана. Того и гляди растает...» Лишенные возможности играть с детьми баронессы, которых мы видели очень редко и лишь издалека, мы подружились с дочерью кухарки.

Идя на обед, мы каждый раз видели Маринку в прилегающем к кухне помещении, где она, склонившись низко над столом, аккуратно складывала, взбрызгивала водой и скатывала в трубку выстиранное белье. А несколькими часами позже глухой стук извещал, что Маринка усиленно работает скалкой и бельевым катком, беспрерывно гоняя его по столу взад и вперед. После полудня стук прекращался, а прикухонный коридор наполнялся чадом от тлеющих углей. Маринка раздувала утюг, гладила белье, штопала, укладывала и подсчитывала, а вечером разносила его в огромных корзинах по бельевым шкафам.

Половину тесной Маринкиной комнатушки занимала кровать, на которой под самый потолок поднималась гора белоснежных подушек. А другая половина была занята огромным комодом, наполненным всевозможными сувенирами из Ченстоховы[17], алтариками, «святыми фигурками», бархатными подушечками с вышитыми на них сердечками и терновыми венцами[18], подсвечниками, высохшими букетами цветов, обильно припудренными пылью. На стене, прикрытая простыней, висела одежда, а возле печки стояла тумбочка с тазом и кувшином для умывания.

Ну, говори, Маринка, сколько выгладила сегодня? обычно спрашивали мы, входя к ней.

Маринка тут же отвечала:

Постельного белья — для трех комнат, так как скоро приезжают гости — господа из Домбровы, да детского сколько...

Или:

Рубашки для ясной пани и нижние юбки для старшей ясной пани...

Только после этого и начинался, собственно, наш визит. Мы садились на скамейку между окнами, и Маринка подсовывала Луции альбомчик, вытащенный из ящика комода.

Нарисуй что-нибудь красивое...

Под «чем-нибудь красивым» она подразумевала заход солнца, белых лебедей на тихом пруду, парочку голубей с алыми розами в клювах или надгробный камень с изображением ангела и надписью: «На память».

Когда рисунок был готов, она просила:

А теперь раскрась его.

Карандаши были у Луции лишь трех цветов: красный, синий и желтый. Поэтому больше всего удавался ей заход солнца, а хуже всего — лебеди или надгробный камень.

Затем альбомчик снова исчезал в ящике комода, а его место занимала толстая тетрадь. Растягивая слова, старательно выводя мелодию, Маринка начинала петь записанные в эту тетрадь песни — об «Эрвине из розовой беседки», о «Девушке, покинутой любимым», о «Двух хризантемах на могиле возлюбленной»...

В теплой, уютной Маринкиной комнатушке пахло скукой, чистым бельем и свежим тестом, а в нашей комнате было холодно и темно. Луция, которую совершенно не трогала судьба Эрвина из розовой беседки, набрасывала в тетради портретик Маринки: красивая голова, обрамленная густой черной косой, широкий лоб, слегка вытаращенные глаза. Не могла Луция только передать с достаточной достоверностью цвет ее стекловидной, нездорово поблескивающей кожи, похожей на кусок слишком наутюженной полотняной материи.

Когда сумерки заползали в комнату и она погружалась в полумрак, Маринка, не зажигая света, просила:

Ну, а теперь пусть Луция что-нибудь расскажет. Только чтобы это было страшно. Я очень люблю, когда страшно.

И Луция, читавшая дома огромное количество книг, выискивала в своей памяти необыкновенные сказки и удивительные приключения, которые должны были удовлетворить желание Маринки. А Маринка, пожирая блестящими глазами Луцию, то и дело повторяла:

Еще, еще, пожалуйста! Я очень люблю, когда страшно...

* * *

Тебе, Луция, нравятся новые гардины в салоне? — неожиданно спросила Маринка, когда через несколько дней мы снова навестили ее.

В каком салоне?

Ну — в белом. Ты не знаешь?! Ясна пани купила хорошенькие гардины из чешского шелка. Они так идут к новым обоям... Видела?

Нет. А ты почему об этом спрашиваешь?

А потому, что ты, Луция, никогда не рассказывала, как тебе нравятся господские комнаты. Моя мать говорит, что такого богатства, какое в салоне нашей ясной пани, она нигде не видела. Ты, Луция, наверно, слышала, что горничная плетет обо мне всякую чепуху. И всё это для того, чтобы выслужиться перед ясной пани. О, эта горничная ужасно любит подлизываться! Даже к панне Янине, которая, по правде говоря, вовсе и не господского происхождения. Этакой замухрышкой взяли ее во дворец, когда было ей что-то около восемнадцати лет. Взяли для того, чтобы обслуживала старшую ясну пани баронессу. Она так присохла к господам, что теперь и сама строит из себя помещицу. А со старшей ясной пани баронессой ты разговаривала, Луция?

Да откуда же! — не сдержавшись, воскликнула я. — Мы же туда не ходим. — И добавила жалобно: — Совершенно не ходим.

Маринка поставила утюг на подставку и, ошеломленная, уставилась на нас.

Как это так — не ходите?

Да вот так. Мы, как видишь, — с трудом поясняла Луция, — имеем свою комнату и сидим только в ней. Да, и нигде более, потому что нам нечего там делать.

Заметив на лице Маринки удивление и сомнение, Луция быстро поднялась со скамейки и начала прощаться:

Ну, так мы уж пойдем. Спокойной ночи, Маринка.

Маринка взглядом проводила нас до двери. А на другой день, надутая и хмурая, она ничего не ответила, когда мы с ней поздоровались. Ее скалка грохотала на этот раз больше, чем когда бы то ни было. Увидев, что мы направляемся по коридору в ее сторону, она поспешно захлопнула двери своей комнатушки, бывшие до этого распахнутыми. Еще бы! Ведь она по нескольку раз на день бывала в салонах сиятельных господ!

Из этой Маринки, коль ей удалось бы закончить университет, вышла бы хорошая копия панны Янины, — горько заметила Луция.

Больше мы никогда не вспоминали и не говорили об этом.

Как раз в то время, когда наши отношения с Маринкой были раз и навсегда испорчены, нас пригласила к себе панна Янина.

Садитесь, девочки, — указала она на небольшие креслица. Мы сели. Опекунша подняла на нас нежный, ласкающий взгляд, какого раньше мы у нее никогда не видели.

Вы — бедные дети, — заговорила она, — ибо господь бог не наградил вас богатством. Однако по божьей милости вы родились в интеллигентной семье, ваша мать дала вам хорошее воспитание. Поэтому вы не должны сближаться с Маринкой.

Но ведь это она не хочет сближаться с нами! — воскликнула я.

Панна Янина укоризненно посмотрела на меня и продолжала дальше:

Маринка, конечно, очень полезная девушка, безгранично нам преданная и искренне привязанная к нам. Однако Маринка навсегда останется тем, кем бог хотел ее видеть, — простой и неразвитой. Госпожа баронесса, отводя вам отдельную комнату в стороне от служебных помещений, дала тем самым понять, что она не желает, чтобы вы встречались с горничными чаще, чем это необходимо. И я прошу вас, девочки, помните об этом.

Панна Янина поднялась с кресла. Аудиенция была закончена.

Речь нашей опекунши вызвала во мне честолюбивое чувство самодовольства. Ведь из слов панны Янины было совершенно ясно, что я — интеллигенция, хотя по воле божьей и не имею никакого состояния. Кроме того, из слов панны Янины вытекало еще и то, что я, оказывается, чем-то значительно лучше Маринки, захлопнувшей перед самым нашим носом двери. Мысли об этом доставили мне большое удовольствие и искреннее удовлетворение. Поэтому та ироническая усмешка, с которой Луция слушала речь панны Янины, мне совершенно не нравилась, а к нашей опекунше я почувствовала неожиданную симпатию.

Взволнованная новыми для меня чувствами и ощущениями, я покинула Луцию, погрузившуюся в чтение «Радуги»[19], и побежала на двор поиграть в «классы». Я быстро начертила палочкой на земле квадраты и, выпрямившись, собиралась уже бросить стеклышко, когда неожиданно заметила деревенскую девушку в стареньком, сильно изношенном платочке, которая, стоя у кухонного крыльца, внимательно меня рассматривала. В руках у нее были жестяной бидончик с молоком и кружка.

Купи, паненка. За пятьдесят грошей. — Она протянула к самому моему лицу соблазнительную кружку.

Я выпрямилась так, как это делала обычно панна Янина, и смерила девчонку суровым взглядом.

Девушка, — сказала я торжественно, — ты бедная, ибо господь бог не наградил тебя богатством. Однако ты не имеешь права брать пятьдесят грошей за такую кружку. Хочешь, дам тебе за нее тридцать... пять?

Девушка поспешно выскользнула за ворота.

Через минуту во дворе появилась панна Янина в соломенной шляпе на голове и с корзиной для фруктов в руках.

Прошу вас, — услужливо подбежала я к ней, протягивая руку к корзине. — Я понесу.

Счастливая и сияющая, крепко вцепившись в ручку корзины, я торжественно следовала за панной Яниной через парк, быстро соображая, как бы это ей понравиться, чтобы проникнуть вместе с нею в сад.

Наконец выход был найден.

Проше пани, я хотела спросить: ясна пани уже здорова? А то Рузя говорила, что ясна пани кашляет. Мне очень жаль ясну пани.

Нежная, теплая ладонь заботливо опустилась на мои волосы.

Уже всё хорошо. Каждый день проси, детка, у провидения здоровья для ясной пани баронессы. Это величественная, огромная душа, и при всем том она еще так милосердна... — Панна Янина молитвенно воздела кверху очи, а я ответила тихо и покорно:

Да, проше пани.

Мы были уже возле калитки. За забором начинался сад.

Положив руку на засов, я обратила просительный взгляд в сторону нашей опекунши. Панна Янина на минуту опустила глаза:

Подождешь меня здесь, Таля. Я быстро вернусь.

Она аккуратно закрыла за собой калитку и исчезла в глубине сада.

Я терпеливо ждала, искоса поглядывая на свисающие с ветвей фрукты и переминаясь с ноги на ногу. Времени прошло немало, прежде чем наконец снова появилась панна Янина. Из корзины, наполненной фруктами, она выбрала одно яблоко.

На вот, Таля, съешь.

Я поблагодарила и, схватив яблоко, побежала похвастаться Луции и поделиться с нею яблоком. Однако на полпути меня охватили сомнения. Стоя посередине аллеи, прижав нос к гладкой кожице яблока, я с наслаждением вдыхала его пленительный аромат и мысленно переживала воображаемый разговор с Луцией:

Откуда у тебя это яблоко?

А мне панна Янина подарила.

— Как это подарила?!

Да просто так. Взяла и подарила, чтобы я его съела.

— А ну, посмотри мне в глаза!

Конечно, Луция не поверит ни в какое «просто так». Она и за мешок яблок не сказала бы никогда о баронессе «ясна пани» и ни за что на свете не понесла бы корзину за панной Яниной. Однако если бы она не была такая упрямая, то ведь и ей досталось бы яблоко от панны Янины!

Подумав об упрямстве Луции и глубоко вздохнув при этом, я осторожно впилась зубами в сочную мякоть соблазнительного фрукта. Яблоко было исключительно вкусным, рассыпчатым и слегка кисловатым. «Это, наверно, от железа, — подумала я. — Ведь в яблоках очень много железа!» Мне тотчас же припомнились слова матери, говорившей о яблоках, на покупку которых никогда не было денег, обычно так: «Да, яблоки — это железо и витамин!» А доктор как раз прописал Луции железо — для укрепления организма. Бедная Луция! Если бы во время каникул она могла съедать в день хотя бы по яблоку, то в ее организме сразу прибавилось бы много железа и она не была бы больше такой вялой и худенькой. И, может быть, захотела бы даже со мною побегать!..

Так, сокрушаясь по поводу слабого здоровья Луции и сердечно жалея ее, я съела всё яблоко.

Несколькими днями позже сидели мы с сестрой на берегу реки и смотрели на ее быстрое течение. Неожиданно Луция заговорила таинственным шепотом:

А что я тебе скажу...

Ну?

Я нашла такое местечко, где мы сможем сидеть и в хорошую погоду, и в дождь и где нас не найдет никакая панна Янина. Да и парк весь виден как на ладони!

Не может быть!

И даже не только парк. Оттуда открывается широкий вид на всю округу!

Наверно, с чердака?!

Глупая ты! Идем, покажу!

Запыхавшись, поднялись мы на третий этаж. Я хотела приостановиться, чтобы немного отдохнуть, но Луция не позволила мне задерживаться:

Быстрее! Идем же!

Она подбежала к дверям, находящимся в конце коридора, и повернула торчащий в замочной скважине ключ. Мы очутились в узком темном коридорчике без единого окна. Луция в темноте нащупала вторую дверь и потянула за ручку...

Я вскрикнула от восторга. Перед нами раскинулась голубая даль, в которой было так много простора, воздуха, солнца и которая снизу была вся заполнена макушками деревьев. Мы стояли на маленьком балкончике, примостившемся между двумя выступами стены и прикрытом сверху выдающейся частью крыши, словно козырьком.

Я с удивлением осматривалась по сторонам, а Луция, сияющая от радости, поясняла:

Смотри, здесь можно поставить стул и отдыхать. И это будет намного приятнее, чем торчать под каким-нибудь кустом или болтаться по пастбищу. Здесь такой чистый воздух и такой чудесный пейзаж!

Окрыленная своим открытием, Луция устроилась на балконе по-хозяйски. Окруженная листами бумаги и номерами «Радуги», она рисовала, писала стихи, тщательно укрывая их от моего любопытного взгляда, или просто тихо сидела, заложив руки за голову и рассматривая плывущие по небу бесконечной чередой облака.

Удовольствия, испытываемые Луцией на этом балконе, были для меня совершенно непонятны. Я всё же предпочитала целыми днями копаться в песке на берегу реки. В мокрых сандалиях, с лицом, красным от солнца и ветра, я приходила в дом только для того, чтобы поесть, и всё, что ставилось на стол, проглатывала с волчьим аппетитом. С реки я неизменно возвращалась с полными карманами блестящих камешков или сочной рябины, и, покрутившись на балконе, совершенно не понимая, как это может Луция проводить целые дни в такой теснотище, вновь убегала к реке, чтобы бродить там по прибрежным кустам, шлепать босыми ногами по воде и с наслаждением глотать свежий, ароматный воздух, прилетающий с полей.

Так прошло несколько дней. И вот однажды, вернувшись с реки, я застала Луцию на лестнице, перевесившуюся грудью через перила. Увидев меня, она поспешно сбежала по ступенькам ко мне навстречу.

Слушай! Кто-то запер балкончик и унес с собой ключ!

Да?

А вот иди посмотри сама!

Напрасно дергали мы за ручку. Дверь не поддавалась. Ключа, который обычно торчал из замочной скважины, не было видно. Он куда-то исчез.

Я знаю: это сделала горничная! Да, да, наверно, она, — утешала я огорченную Луцию. — Вчера она подметала большой коридор, а попутно заглянула и в маленький. Тебя как раз в этот момент не было наверху... Давай попросим панну Янину, чтобы она приказала Рузе открыть дверь. А? Я сама ее попрошу, — снисходительно добавила я, чувствуя свое несомненное преимущество перед сестрой в отношениях с нашей опекуншей.

И Луция вздохнула облегченно, согласившись со мной.

Бесконечно долго тянулись скучные серые дни, пока мы ожидали возвращения во дворец панны Янины, которая с детьми баронессы гостила у соседей. Наконец в один из вечеров на дворе послышался шум подъезжающей коляски и почти следом за ним — голос нашей опекунши, доносившийся из коридора.

Мы обрадовались.

А на другой день с Луцией произошла катастрофа — первая из многих, которым суждено было повторяться затем всё чаще и чаще. Случилось это во время нашей очередной прогулки в лес.

...Вернувшись с прогулки, я немедленно направилась в комнату панны Янины и, не дожидаясь в ответ на свой стук традиционного «войдите», стремительно распахнула дверь.

Укоризненный, холодный взгляд панны Янины невольно задержал меня на пороге. Одетая в красивое лиловое платье, наша опекунша уютно сидела в кресле с раскрытой книгой на коленях.

Что случилось?

Да... проше пани... — тихо пролепетала я, сразу потеряв всю свою отвагу. — Да... Луция... сегодня после полудня... во время прогулки... потеряла сознание...

Панна Янина молча, равнодушно смотрела на меня. Набравшись смелости, я продолжала дальше:

Когда мы вошли в лес, Луция вдруг страшно побелела и упала. А потом, когда она открыла глаза, я помогла ей встать.

Что ж, обыкновенный солнечный удар.

Я взглянула в окно, за которым тревожно шумели деревья, раскачиваемые ветром, и неяркое солнце едва пробивалось своими робкими лучами сквозь густую, почти сплошную пелену туч.

Ох, нет, проше пани! — возразила я. Во время прогулки было холодно. Мы даже озябли немного.

Панна Янина слегка покраснела и сделала короткий жест рукой.

Это могло произойти и от желудка, если Луция объелась во время обеда.

Да она же никогда не объедается! Никогда! — горячо запротестовала я. — Наоборот, всегда оставляет добрую половину обеда в тарелках, и я доедаю за нее, потому что у меня есть аппетит, а у нее — нет.

Зашелестело лиловое платье: панна Янина поднялась с кресла.

Понятно, — сказала она, и в ее голосе почувствовалось нетерпение. — Иди теперь к себе да передай Луции, чтобы она поменьше гримасничала во время обеда. А мы подумаем, как поправить ее здоровье, — несколько более приветливо добавила панна Янина.

Смущенная, я вышла из комнаты. Наша опекунша последовала за мною. Мы были уже в коридоре, когда увидели, что сверху спускается Луция. Завидев меня вместе с опекуншей, она приостановилась на ступеньке. И тут я вспомнила.

Проше пани! Проше пани! — закричала я, бегом устремляясь за панной Яниной. — Так как Рузя заперла балкончик на третьем этаже, то мы хотели бы лично у вас попросить ключик. Мы там ничего плохого не делаем. Луция либо рисует, либо сидит на стуле и смотрит на парк.

С опущенной головой выслушав мои нескладные слова, панна Янина скрылась за дверями салона.

Я ей рассказала, что ты потеряла сознание, а она говорит: «Подумаем, как поправить здоровье». Наверно, железо тебе пропишут, — убеждала я взволнованную Луцию. — А может быть, получишь яблоки! Много, много яблок! Ей-ей, говорю же тебе... — И я замолчала, восхищенная этим предположением. Через минуту, проглотив слюну, я сказала: — Смотри, помни тогда, что это я для тебя постаралась.

Вечером горничная сказала мне, чтобы я шла к «ясной паненке». Сбегая по лестнице, я крикнула смотревшей мне вслед Луции:

Вот увидишь, будут яблоки!

В дверях своей комнаты стояла наша опекунша. В руках она держала жестяной кувшин, который протянула затем мне.

На. Каждый день будешь носить для Луции холодную воду прямо из-под крана. Пусть Луция натирает тело мокрой тряпкой или просто обливается холодной водой. Это укрепит ее организм.

Я взяла кувшин из рук панны Янины и, глядя ей прямо в глаза, рискнула спросить:

А как же ключик?

Панка Янина на какое-то мгновение растерялась, но потом лицо ее исказилось гневом. Отвернув голову и не глядя на меня, она пояснила:

Если Луция хочет лежать, то пусть лежит в своей комнате. А на балконе ей могут повредить сквозняки...

С кувшином в руке и болью унижения в сердце шла я, опустив голову, по лестнице к себе наверх. Было очень жаль Луцию, а еще больше — яблок, которых мне так и не дали. Ведь я уже заранее подсчитала, сколько получу их от Луции за то, что так хорошо уладила дело!

Когда я вошла в нашу комнату, Луция, стоявшая возле биллиардного стола, посмотрела на меня с недоумением и тревогой.

Ты должна будешь теперь каждый день обливаться холодной водой, — скороговоркой пояснила я назначение кувшина и, повернувшись к Луции спиной, чтобы она не видела выражения моего лица, добавила небрежно: — В этом году, знаешь ли, многие люди болеют от яблок, потому что они очень червивые. А дышать свежим воздухом будешь из окна комнаты, поскольку на балкончике можно получить ревматизм.

Однако Луция не хотела дышать свежим воздухом из окна комнаты, и всё оставалось по-старому. Только на туалетном столике, вместо одного, теперь торчали два жестяных кувшина. И каждый вечер Луция, раздеваясь почти догола, вставала возле медного таза и усиленно натиралась мокрой тряпкой. А я громко командовала:

Ну, а теперь левую лопатку! И живот! Ты же забыла про живот! Хочешь, я тебя полью водой из кувшина? Хочешь?

Но Луция, стуча от холода зубами, вовсе не хотела этого. Тогда я кричала пренебрежительно:

Ну, ты и растяпа! Как ты канителишься! Неженка! Сущий мотылек-недотрога! Воды боится!

А иногда я хватала кувшин и, не слушая ее отчаянных протестов, выливала ей на спину холодную воду. В такие вечера Луция обычно долго плакала потом, уткнувшись лицом в подушку.

Признаков «укрепления» организма что-то не было видно. Мы утешали себя надеждой, что они появятся несколько позже. Однако вместо них появился у Луции сильный кашель, который изматывал ее так, что после каждого приступа она ложилась на кровать совершенно ослабевшая, с лицом белее, чем бумага.

Наша опекунша, узнав, что ее указания выполняют не самым скрупулезным образом, прислала нам слегка разорванную, но еще вполне годную к употреблению резиновую банную перчатку — «мойку», как называла ее Рузя. «Мойка» очень пригодилась: не желая пачкать карманы, я в ней приносила раковины и камешки, выловленные в реке.

В противоположность Луции, которая неохотно покидала комнату, я почти всё время находилась либо на выгоне для скота, либо возле воды. Однако мысль о потерянном нами балкончике не давала мне покоя. Очень хотелось продемонстрировать панне Янине наше умение и без ее помощи, вопреки ее воле, находить себе развлечения. «Пусть она лишила нас права пользоваться балкончиком, — рассуждала я, — а мы всё равно найдем себе другое место для игр, и не худшее».

Во время обеда меня осенила блестящая идея. Глядя, как Луция, у которой глубоко ввалились глаза после очередной бессонной ночи, нехотя ковыряет ложкой кашу, я громко крикнула:

Слушай! А я знаю!

Что?

Знаю, что делать. Ведь панна Янина разрешила нам ходить в ту, другую, мокрую часть парка. Верно? Так вот, давай найдем там для себя какой-нибудь уютный уголок и будем в нем играть. Зачем же каждый раз ходить в лес или на выгон?

Луция утвердительно, но совершенно равнодушно кивнула головой.

Не откладывая дела в долгий ящик, мы отправились в парк. После продолжительных поисков наш выбор пал на небольшой продолговатый холмик, всего десятка полтора шагов в ширину и густо заросший хвощом и кустарником.

В тот же день мы взялись за работу. Мне доставляло громадное удовольствие лазить по ручью, вытаскивать из ила камни, расправляться с хвощом, не желавшим уступать дороги, убирать доскою грязь. Луция, которая старалась не жаловаться на донимавшую ее всё последнее время боль под лопаткой, активно мне помогала.

Потрудившись на славу, мы в течение одной недели убрали весь ил, камни и водоросли, которые задерживали бег ручья. После этого надо было расчистить место от прошлогодних листьев, образовавших толстое, заскорузлое покрывало на обоих берегах ручья. Я выдергивала хвощи и кухонным ножом срезала наружный слой спрессовавшихся листьев, а Луция разлапистой еловой веткой, как метлой, сгребала их в одну кучу.

Когда мы со всем этим наконец управились, Луция, глядя на оголенный холмик, вздохнула:

Вот если бы здесь был песок, тогда... Тогда наверняка здесь было бы уютно. А так, хоть и чисто, конечно, но всё же хмуро.

Песок нашелся на дне ручья, в неглубоком омуте. Кувшин панны Янины, стоявший с некоторого времени без употребления, пошел в работу. По нескольку десятков раз в день таскали мы на плечах кувшин с песком из омута, чтобы сделать наш холмик более уютным. И вот он начал светлеть и желтеть.

За нашей работой (поистине саперной!) всё время наблюдали издали двое детей баронессы: восьмилетний мальчик и его младшая сестренка. Они с вожделением подсматривали, как вытаскивали мы из воды гнилой пень или выкладывали плоскими камешками берег ручья. В горящих глазах, следивших за каждым нашим движением, была зависть, зависть от скуки, от неумения заняться чем-либо интересным и полезным. Но малыши тотчас же исчезали, словно проворные лесные духи, как только вдали раздавался зычный голос воспитателя.

Их молчаливое восхищение нашим трудом вдохновляло и взбадривало нас. Изо дня в день узкий клочок земли менял свой вид, на нем становилось всё больше места, света и воздуха.

Как только наши земляные работы были закончены, я выступила с новым проектом.

А теперь давай построим шалаш. Такой маленький лесной домик, понимаешь? Сделаем крышу из ветвей, отверстия для окон. Он у нас будет отличный. Хочешь?

Луция с радостью приняла мое предложение.

Домик, полновластными хозяевами которого станем мы и только мы, сразу же завладел нашим воображением. Лежа вечером в кровати, мы делились друг с другом своими мечтами, которые целиком были поглощены этим предметом.

Знаешь, я его уже хорошо представляю! Он такой уютный!..

Ага! Только бы ветер его не опрокинул!

Ну, почему же! Он ведь будет очень прочный... Вход мы украсим рябиной...

Крыша у него должна быть двойная, чтобы не протекала. В таком убежище можно будет сидеть когда угодно, в любую погоду...

Да, да, — вздыхала Луция. — Я буду туда часто-часто приходить. Он-то уж будет весь наш. До самого конца каникул. Всегда! Всегда!..

К концу второй недели после этого разговора на холмике стоял великолепный шалаш из еловых ветвей, с отверстиями для двери и окна. Основание шалаша, которое было сделано из валежника, связанного тонкими, хорошо гнущимися прутьями, создавало впечатление большой прочности. Пол в шалаше был выложен мхом, вход в него украшали кисти рябины и еловые шишки. Наконец всё было готово. Мы отошли чуть в сторону от шалаша и, взявшись за руки, в молчании смотрели на него.

Солнце уже опускалось за горизонт, и его последние лучи трепетно дрожали на близлежащих кустах. Ручей, который еще недели две назад напоминал собою грязную, илистую канаву, очищенный и направленный в искусственное русло из плоских камней, бежал теперь легко и резво, неся на своей поверхности клочки белоснежной пены. Выровненные берега его стали значительно просторнее, суше и светлее. Под дубом, как большой зеленый мохнатый гриб, виднелся наш еловый домик. Всё это было делом наших собственных рук, в которое мы вложили столько вдохновения, пота и труда. Вырванный у болота кусочек земли принадлежал нам и только нам. Луция уже не могла участвовать в дальних прогулках, а до конца каникул оставался еще месяц. Мы получили разрешение панны Янины пользоваться этим холмиком, и потому ничто не могло помешать нашим играм возле шалаша.

На другой день, подходя к ручью, я услышала долетавшие от холмика голоса. Это разговаривала с кем-то Луция. Я спряталась за кустами и прислушалась.

Вы всегда ходите одна? — спрашивал юношеский голос.

Я затаила дыхание.

Одна? Нет, с Талей...

Э, этот крысенок с косичками не в счет! А вы не желаете пойти на прогулку с кем-нибудь другим?

Неуверенный голос Луции:

Нет...

В ответ зазвенел смех:

Вы чертовски милы! Хотите, отгадаю, сколько вам лет?.. Шестнадцать, верно?

Д... да...

Пойдемте со мной вечером на прогулку. Я буду вас ждать.

Молчание.

Мне представилось, что этот человек наклонился сейчас над моей сестрой, и я почувствовала, как у меня прилила к щекам кровь.

Молчание Луции, видимо, придало ему отваги, и тон его стал еще более настойчивым:

Пойдемте со мной на прогулку. Я вас прошу. Пройдемся вечерком. Хорошо?

В ответ — мягкий, чистый, чуть дрожащий смех.

Я ведь не могу... Панна Янина...

Это набожное чучело? Глупости! Берите пример с меня! Меня ничто не стесняет во дворце. Я делаю всё, что мне только нравится. Вот это — жизнь! Представляете?! Мой дядя через знакомого каноника[20] устроил мне сюда хорошую протекцию. Вчера в салоне были танцы. Я должен был танцевать с несколькими графинями. Ну и что ж из этого?.. Так вы пойдете со мною на прогулку, панна Луция?

Нет! — порывисто крикнула Луция.

Ну, может быть, мне прийти к вам? Однако тогда надо будет сплавить куда-нибудь вашу сестрицу. Возможно, впрочем, вы предпочитаете прийти вечером в мою комнату сами? Паненки это даже любят... Ну, что же ты так покраснела?

Я сорвалась с места, так как на дорожку выскочила Луция. Боже мой, какой у нее вид! Глаза горят, на щеках — алый румянец, грудь дышит часто-часто, словно она бежала уже бог знает сколько. За ее спиной на дорожке появился фатоватый скаут[21]. Он поспешно прошел мимо нас и скрылся в глубине парка.

Подслушивала? — посмотрела мне в глаза Луция.

Ну и что из этого? — обиделась я. — Могли не болтать так долго.

Луция повернулась ко мне спиной, а я отплатила ей презрительным движением плеч, выражавшим мое к ней пренебрежение. А в глубине сердца у меня было неспокойно. Обе мы несколько раз видели скаута во дворце, где он в качестве старшего товарища детей баронессы весело проводил свои каникулы. Мимо нас он обычно проходил не здороваясь, даже не замечая нас вовсе. Однако мы не обращали на него никакого внимания. И вот теперь, после всего этого — вдруг такой разговор между ним и моей сестрой! И кто знает, — первый ли?!

День прошел в напряженной обстановке. Мы с Луцией не обмолвились ни единым словом. И чем быстрее приближался вечер, тем больше росло напряжение. Луция несколько раз принималась что-то рисовать, но вскоре рвала бумагу, потом пила воду, подходила к окну и тут же отходила от него. Я мысленно дала себе клятву ни за что не оставлять ее одну и потому восседала каменной глыбой возле стола, следя за каждым ее движением.

За окном разлилась темнота. Луция беспокойно ходила взад и вперед вокруг стола, напоминая собою ночную бабочку, которая на свет яркого, манящего огонька влетела в комнату, но не умеет из нее выбраться. Я видела и чувствовала, какое смятение царит сейчас в ее сердце, и моя уверенность в том, что ее сегодняшний разговор со своим поклонником был не первый, всё больше росла, а одновременно с этим росла и моя ненависть к сестре. Да, именно за то, что она держала свое знакомство в строжайшей тайне от меня, я ненавидела ее со всей страстью. Одно только воспоминание о тоне скаута, каким он разговаривал с нею, вызывало у меня нервную дрожь в спине.

В тот момент, когда я, сидя за столом, вызывающе рассматривала ежеминутно меняющееся лицо Луции с опущенными глазами, из-за открытого окна долетел до моего слуха негромкий, осторожный свист. Через минуту он смолк, но потом тотчас снова возобновился. Сердце у меня замерло. Я поняла: это скаут вызывал на свидание мою сестру. В ожидании чего-то неожиданного и страшного я поднялась со стула и впилась глазами в Луцию, которая стояла неподвижно и прижимала руки к груди.

Свист за окном становился всё более настойчивым. Через несколько минут, длившихся, казалось, бесконечно долго, его сменила какая-то бравурная мелодия, которая небрежно насвистывалась также вполголоса. Но вот песенка начала понемногу удаляться, звучать всё слабее и дальше, пока совершенно не заглохла.

Луция, которая минутой раньше, словно подкошенная, опустилась на кровать, вдруг очнулась и, порывисто срываясь с места, крикнула:

Да как он смел! Это мерзко! Мерзкий хам! Свистеть мне?! Как он смел?!

Я бросилась к Луции, чтобы обнять ее. Но она оттолкнула меня, будто я была в чем-то виновата. Луция быстро разделась и, не говоря ни слова, легла в кровать. Повернувшись лицом к стене, она продолжала упрямо молчать. Мне не оставалось ничего иного, как тоже раздеться и лечь спать.

Когда на другой день мы пошли к ручью, скаут уже поджидал нас там. При виде его сердце у меня екнуло. Я заметила, что лицо скаута, как и Луции, сильно изменилось по сравнению со вчерашним днем.

Скаут развязно поднялся с камня, на котором сидел, и так же развязно поклонился.

Я пришел, чтобы узнать у вас, — начал он с притворной веселостью, — не могли бы вы разрешить детям баронессы поиграть в вашем шалаше? Они непременно хотят иметь такой же домик из ветвей, да мать не позволяет им заниматься грязной работой. Я сам построил бы им шалаш, причем гораздо лучший, чем этот, но я должен сегодня играть в теннис, а завтра мы едем с визитом к соседям. Поэтому, вы, конечно, понимаете меня, я не имею сейчас такой возможности...

Спрашивайте разрешение у Тали, — прервала его решительным тоном Луция. — Шалаш принадлежит ей. Она гораздо больше меня потрудилась.

И, не обращая больше внимания на скаута, она начала поправлять кисти рябины, украшавшие вход в шалаш.

Смущенный скаут обратился ко мне:

Ну и как?

Я покраснела от удовольствия. Покраснела, как в тот момент, когда узнала от панны Янины о том, что являюсь значительно выше кухаркиной Маринки. Вот наконец-то и я обладаю хоть чем-то, что может служить предметом вожделения, зависти и сделки.

Пусть придут поиграть, — ответила я, не скрывая гордости владельца драгоценной собственности. — Если они хотят побыть немного в шалаше, то это нам не помешает.

Я была бы полностью удовлетворена своим ответом, если бы не ехидная, насмешливая улыбка скаута, которой он наградил меня перед уходом.

После полудня громкие голоса, долетавшие со стороны нашего холмика с шалашом, возвестили о прибытии туда гостей.

Все трое весело проказничали на берегу ручья. Шалаш с разобранной крышей и покривившимися стенами напоминал теперь своим видом беззащитную жертву свирепого урагана. Вокруг него валялись, алея, вдавленные каблуками в землю кисти рябины, которыми был украшен шалаш. Склонившись над ручьем, девчонка — дочь баронессы — азартно пересыпала в воду песок, нанесенный сюда нами. Увидев нас на холмике, она сделала удивленное лицо, покрутила своей головкой в светлых локонах и еще энергичней взялась за прерванное дело. Мальчишка и скаут забавлялись тем, что швыряли в воду камни, которыми мы с Луцией облицевали берега ручья. При этом они обливали друг друга водой и громко смеялись.

Скаут, сделав вид, что не замечает нас, положил руку мальчишке на плечо и, нагнувшись, начал шептать ему что-то на ухо. Мальчишка в восторге хохотал. Но вот скаут отпустил его плечо, выпрямился и нарочито громко позвал:

Пошли! Покатаемся на пони, а потом снова вернемся сюда позабавиться.

Смеясь, они прошли мимо нас. Гордо вытянув шею, девочка сделала губы трубочкой и, бросив в нашу сторону косой взгляд, капризным тоном спросила своего приятеля:

Ведь это будет наш остров, верно? И мы будем здесь играть. Мама нам разрешила...

Луция сразу же вернулась в комнату и весь остаток дня просидела возле окна. А я быстро побежала к реке и там, на берегу, горько всплакнула. Мне было очень жаль наш шалаш, ведь мы с Луцией вложили в него так много труда, жаль этот клочок земли, благоустроенный нашими руками. Мое самолюбие было оскорблено безобразной выходкой скаута.

Вернувшись потом к развалинам нашего зеленого домика, я схватила лежавшую поблизости палку и начала быстро рушить остатки стен и крыши шалаша. Когда я покидала холмик, на берегу ручья оставалась только бесформенная кучка сломанных еловых ветвей. Лесной домик прекратил свое недолгое существование.

С того дня началась непримиримая борьба между двумя враждующими сторонами — детьми баронессы во главе со скаутом и нами. Больше всего удивлял меня тот факт, что я не играла в этой борьбе почти никакой роли. Зато моя сестра — всё время молчавшая, беспомощная, целые дни проводившая в комнате, — моя сестра оказалась в центре начавшейся схватки. Когда однажды мы все вместе очутились на дворе — Луция, скаут и я, — сердце ушло у меня в пятки. Переживая за всех троих, я была страшно смущена своим присутствием, но и оставить их вдвоем не смела.

В присутствии Луции скаут поистине терял голову. Он то становился крикливым и надменным, спесиво, со смаком рассказывая о всех тех удовольствиях, которым предается во дворце, то вдруг делался несмелым, начинал заикаться и вообще напоминал всем своим видом робкого, серьезно провинившегося школьника. Зная, что его неумолимая возлюбленная сидит в своей комнате, он начинал кататься под нашими окнами верхом на лошади, гоняться за собаками или громко рассказывать Маринке об охоте, на которую выезжает вместе с господами — хозяевами дворца.

Когда мы сидели за столом и ели свой нехитрый обед «второго сорта», он непременно влетал в коридор, якобы для того, чтобы напиться воды, и, любезничая с Рузей, сообщал, что идет на теннисный корт разыграть матч с юной графиней.

А Луция была спокойна. С непонятной для меня выдержкой она умела отгородиться от напускного самохвальства, не замечать устремленного на нее взгляда, не слышать намеков, в которых чувствовалось желание во что бы то ни стало завязать с нею беседу. Встречаясь со скаутом, она упорно не поднимала глаз, устремленных в землю, и со времени происшествия у ручья ни разу не подала ему руки.

Что она чувствовала и думала, поступая так, — не знаю. Не допущенная к ее сердечной тайне, я с мстительным удовлетворением подсмотрела однажды, как пролила она украдкой несколько слезинок. О чем она жалела и что провожала этими слезами, — об этом я так никогда и не узнала.

Маринка и Рузя, инстинктом дворовых слуг почувствовав что́ к чему и разобравшись в ситуации, вскоре начали пренебрегать скаутом. У Маринки, имевшей дело с бельем обитателей дворца, был свой собственный взгляд на общественное положение и общественную ценность каждого гостя, и потому она часто повторяла с обидой:

Корчит из себя панича, а ни одной шелковой рубашки не имеет, и все кальсоны у него в заплатках...

Эти слова вызывали румянец на лице сестры.

Тем временем скаут, чувствовавший себя так вольготно и уверенно при детях баронессы, совершил одну ошибку, каких дворцы никогда не прощают: он пренебрег железными законами дворцовой иерархии, которой строго подчинены все его обитатели. Вот как это случилось.

Однажды панна Янина, будучи в хорошем настроении и собираясь съездить на почту, предложила нам составить ей компанию. Мы были очень довольны этим. Когда мы уже выезжали с аллеи, к бричке подскочил скаут.

С ловкостью хорошо натренированного спортсмена вскочил он на козлы, отобрал вожжи у добродушно усмехавшегося кучера, хлестнул коней, и бричка помчалась с бешеной скоростью вперед.

Через несколько минут такой езды скаут фамильярно наклонился над головой панны Янины и крикнул:

Хорошо так ехать, панна Януся, а?

Он звонко подхлестнул кнутом лошадей и, стрельнув глазами в сторону Луции — слушает ли она, — развязно сказал:

Человеку удается избавиться от скуки лишь тогда, когда он целый день может веселиться с молодыми графинями... Пусть хозяйка разрешит мне брать коня для верховой езды, если хочет, чтобы я высидел здесь до конца каникул. Панна Януся скажет ей об этом, хорошо?

Да, — сорвалось короткое, почти беззвучное слово с посиневших вдруг губ панны Янины.

А на другой день во дворце уже не было никакого скаута.

Вскоре после этого происшествия начали идти дожди, и не было видно им ни конца, ни края. Дни тянулись однообразно, как тяжелые, похожие одна на другую тучи, плывшие по небу, и были наполнены только шумом беспрерывно и монотонно падающей сверху воды. Кругом было серо, зыбко, скучно. Закутавшись в одеяла, уперев подбородки в колени, мы часами сидели на кроватях, прислушиваясь к нескончаемому шуму дождя. В комнате царили холод и сырость. Громкий и продолжительный кашель Луции не давал мне спать по ночам.

Целую неделю дождь лил беспрерывно, а потом началось наводнение. От перепуганных, всхлипывающих по углам горничных, служанок, лакеев, конюхов узнавали мы о масштабах стихийного бедствия. Ущерб был огромен. Вода, вышедшая из берегов, заливала поля, уничтожая урожай, стирала с лица земли хаты и хозяйственные постройки, обрекая на нищенство сотни людей. Десятки крестьянских хозяйств перестали существовать.

Наконец нам было разрешено выйти из помещения, и мы своими глазами увидели опустошенную, сразу как-то одичавшую землю. Поломанные деревья, вывороченные глиняные пласты, островки пожелтевшей и засыпанной песком травы, виднеющейся лишь кое-где; кучки омертвевших листьев. Воздух был столь насыщен влагой, что трудно становилось дышать.

На обоих берегах Сана[22], где раньше тянулись возделанные поля и богатые выгоны для скота, теперь простиралось мертвое поле из ила, гравия и камней. Только кое-где торчали мокрые кусты ракит да рыже-коричневые кукурузные будылья. По этой истерзанной земле бродили сгорбленные люди, одетые в мешки для защиты от дождя. Они выгребали из грязи жалкие остатки своего хозяйства, которые не успела унести вода: поржавевший плуг или мокрое тряпье, выполосканную добела доску или железный обруч...

Группы пострадавших от наводнения крестьян тянулись к усадьбе. Люди просили дать им поесть и немного сена для уцелевшей коровы. Наиболее докучливым панна Янина выдавала мешочки с микроскопическими порциями крупы и муки. Через несколько дней к толпе пострадавших, которая сгрудилась у ворот, вышел управляющий имением, чтобы передать людям слова хозяев усадьбы. Он сказал:

Наводнение уничтожило хлеба и луга, принадлежащие господам, которые и сами теперь стали бедными и потому не имеют возможности помогать другим пострадавшим. В связи с этим обе госпожи баронессы просят, чтобы люди спокойно разошлись, а парафиальный[23] комитет будет помнить о них и помогать в меру своих возможностей.

Когда толпы нищих, оборванных и голодных людей перестали собираться возле ворот усадьбы, дворец сразу же облегченно вздохнул, ожил и повеселел. Его обитатели были теперь охвачены новой заботой, на фоне которой все остальные сразу же отодвинулись на задний план.

Дело в том, что его преосвященство ксендз-бискуп[24] сообщил о своем скором приезде во дворец, чтобы в местной часовне совершить торжественное богослужение. Во дворце ожидался съезд многочисленных гостей, которые хотели получить благословение от самого ксендза-бискупа.

Дворня, распевая религиозные гимны, день и ночь старательно чистила и убирала весь дворец, от крыши до подвала. Скалка в руках Маринки просто пищала от невиданной нагрузки. В буфете начищали старинное серебро, в сараях усиленно ремонтировали экипажи. Горничные приготавливали чистые, предварительно хорошо проветренные постели для гостей, а деревенские девчата украшали гирляндами из цветов придорожные кусты и часовенки.

Среди всех этих хлопот быстро затерялось воспоминание о жестоком наводнении. В костеле пробощ[25] призывал с амвона к очистке придорожных канав от водочных бутылок и грозно предупреждал нищих, вечно околачивавшихся на церковной паперти, чтобы они не бросались сломя голову к экипажу его преосвященства, когда почетного гостя будет приветствовать молодежь из кружков «Живых четок» и «Марианской содалиции»[26].

В деревне проходил сбор средств на приобретение для часовни нового образа — в память о посещении ксендзом-бискупом парафии.

В канун торжества кухарка, отворив дверь в кладовую, показала нам самый обыкновенный домашний кулич, который должен был подаваться к столу. Никаких особенных деликатесов, никаких лакомых блюд на полках — одни только цыплята, салаты да обыкновенная слойка к кофе.

Наша опекунша пояснила нам, что ввиду огромного ущерба, который принесен людям наводнением, госпожа баронесса со свойственными ей благородством и находчивостью отказалась от мысли устроить пышный и шикарный прием в честь его преосвященства.

Тогда-то Луция шепнула мне на ухо:

Слышишь, какая жертва? Просто воплощенная «великая Тереза», а?

В тот же день в нашей комнате появилась панна Янина и, окинув нас доброжелательным взглядом, сказала:

Госпожа баронесса разрешает вам принять участие в утреннем богослужении, которое совершит в нашей часовне ксендз-бискуп. По окончании святой молитвы все собравшиеся удостоятся чести получить от его преосвященства папское[27] благословение. Молитесь, девочки, о здоровье старшей ясной пани, которая из-за тяжелого гриппа не может прийти в часовню.

Обрадованная тем, что у старшей ясной пани грипп и она не выходит из своей комнаты, я схватила в руки одеяло и, как только за опекуншей захлопнулась дверь, помчалась в парк. Стоял чудесный солнечный день. Трава блестела от росы, от земли поднимались густые испарения. Бросив на траву одеяло, я улеглась на него и задумалась. Мне доставляло большое удовольствие рассматривать голубое безоблачное небо, наслаждаться хорошей погодой, так давно не радовавшей нас. Прошло с полчаса, и я почувствовала сильную боль под лопаткой. А вскоре после этого очутилась в постели.

Вызванный по телефону врач зафиксировал воспаление левого легкого.

...Туманный горячечный полусон, в который я погрузилась, длился очень долго. Как только я поднимала тяжелые, набухшие веки, из темного полумрака комнаты на меня начинала наплывать грозная махина бильярда, которая, казалось, должна вот-вот прижать меня к постели и раздавить.

Мне хотелось крикнуть, попросить, чтобы убрали этот ужасный бильярд, вынесли его вон. Но обессиленный мозг и набухший язык отказывали мне в повиновении. Я отворачивала голову и снова плотно смыкала веки, чтобы не видеть бильярда так близко, тут, совсем возле меня.

А однажды, когда я открыла глаза, то увидела, вместо грозного бильярдного массива, чьи-то возбужденные, горящие глаза.

Хочешь пить?

Я смотрела с удивлением.

Хочешь пить? Говори!

А почему ты в рубашке?

Потому что ночь...

А почему не спишь?

Потому что дежурю возле тебя...

Ага...

Я вздохнула с облегчением: бильярд перестал угрожать мне. В эту ночь я заснула спокойно — впервые за долгое время.

Через десять дней я поднялась с постели. Сперва мне никак не удавалось привыкнуть к новому виду Луции. Она показалась мне теперь совершенно иной: еще более худой, высокой и взрослой. И выражение ее похудевшего личика тоже было другим. Не меньшее удивление вызывала во мне также долговязая серая фигура панны Янины, о существовании которой я совершенно забыла за время своей болезни.

Она приветствовала мое выздоровление голосом, преисполненным горечи и упрека:

Много, очень много огорчений принесла ты нам, Таля, не говоря уже о хлопотах, которые твоя болезнь доставила госпоже баронессе.

В ее холодном взгляде чувствовались порицание и укор.

В нем я читала слова: «Нехорошая ты девочка! Бог сниспослал тебе наказание за то, что ты, не обращая внимания на запрещение, забралась в ту часть парка, которая предназначена провидением исключительно для старшей ясной пани и ее семьи...»

О посещении усадьбы ксендзом-бискупом я узнала от Луции только то, что его преосвященство, покидая дворец, сказал толпе пострадавших от наводнения, собравшейся возле ворот, несколько вдохновенных слов о милосердии божьем, которое испытывают на себе все люди. Раздав детям образки, освященные в Риме, он отбыл в соседнюю усадьбу.

Во время моего выздоровления пришла осень, холодная, хмурая, с порывистыми ветрами. Газоны стали красными от покрывших их толстым слоем листьев, низкие тучи висели над лугами, с которых белыми струйками поднимались вверх дымки от многочисленных пастушьих костров.

Приближался день нашего отъезда. Панна Янина теперь часто приглашала нас к себе в комнату и рассказывала о своих школьных годах.

Именно тогда я впервые вдруг заметила, что наша опекунша совсем еще молода и что у нее красивые черные глаза. Я узнала, что кроме «Нового завета»[28] она знает лирические стихотворения Тетмайера и Стаффа[29]. Когда она читала нам их стихи, то сразу переставала быть той панной Яниной, которую мы привыкли видеть с опущенной головой, с печатью величайшей покорности на лице.

Теперь на нашем столике частенько можно было найти тарелку со сливами, а в воскресенье мы обнаружили на нем два песочных пирожных. После слив и песочных пирожных появились и новые сюрпризы. Панна Янина начала смотреть на Луцию более приветливо и всё выспрашивала ее о планах на будущее. Но Луция, оставаясь непримиримой, давала уклончивые ответы.

В одно из воскресений мы зашли к нашей опекунше, чтобы вернуть ей прочитанные номера «Радуги».

Ну что же, Луция? — доброжелательно спросила панна Янина сестру. — Ты мне так еще и не сказала, какие же у тебя планы на будущее. Если у тебя есть какие-нибудь трудности, скажи: может быть, я смогла бы чем-либо помочь.

И Луция, всё еще недоверчивая и упрямая, краснея под ласковым взглядом красивых черных глаз, сдавленным от волнения шепотом начала наконец говорить:

Мне хотелось бы пойти в гимназию... Однако у мамы нет денег для платы за ученье... и на туфли, и на книжки тоже. Пани из комитета, которые оказывают нам помощь разными талонами, хотят, чтобы я пошла в школу поваров. Даже обещали устроить меня туда бесплатно. Но я вовсе не хочу быть кухаркой! Я хотела бы пойти в гимназию!..

Панна Янина внимательно слушала Луцию, сжимая ее худощавую, разгоряченную руку в своей руке.

Что ж, не теряй надежды. Я передам твои слова госпоже баронессе. Поговорю с нею о вас. Положение во дворце вообще-то очень тяжелое из-за больших потерь, понесенных во время наводнения, однако милость божия творит на свете чудеса. У госпожи баронессы много хлопот, но ее великая душа, такая чуткая к страждущим, такая милосердная, всегда помнит о вас. Поэтому верь...

И Луция поверила. Она поверила в чудо, которое милостью божьей должно свершиться на земле при посредстве баронессы. Ведь дело касалось исполнения ее самого заветного желания! Никогда никому не говорила она о нем, а тут вдруг заветная цель оказалась так близко, так близко!

Наступили очень напряженные дни. По добродушному молчанию и ласковым взглядам нашей опекунши обе мы чувствовали, что там, в недоступной для нас части дворца, решаются сейчас наши судьбы. Луция, вся отдавшись своим грезам о гимназии, ходила с сияющим лицом и горящими глазами.

И вот наконец однажды вечером горничная известила, что «ясна паненка» ожидает нас в своей комнате.

Мы шли к ней с замирающими сердцами. Прежде чем переступить порог комнаты нашей опекунши, за которым сейчас должно было решиться всё, Луция схватила меня за руку и сказала:

Знаешь, я боюсь...

Я расширила от удивления глаза:

Чего?

Гимназии! Ведь будет экзамен, а я ничего не знаю...

Знакомая уже нам комната приветствовала нас мягким светом лампы. Здесь всё — и обои, и очертания мебели, и картины — было преисполнено чарующей гармонии. Букет в фарфоровой вазе перед образом Христа был единственным ярким пятном на мягком фоне серебристых обоев.

Панна Янина, одетая в платье пепельного цвета, сидела в кресле. У нее на коленях лежала книжка в черном переплете — «Новый завет», как сразу же догадалась я.

Встретив нас приветливым кивком головы, панна Янина велела нам сесть.

Я сильно волновалась, а Луция была очень спокойна и очень бледна. Наша опекунша подвинула нам плетеную бонбоньерку. Слабея от охватившего меня волнения, сжимая в ладони растаявшую и ставшую липкой конфету, я с завистью посматривала на Луцию, которая чувствовала себя совершенно свободно и непринужденно потянулась к бонбоньерке за второй конфетой.

Панна Янина слегка вздохнула, отложила в сторону книгу и, осторожно подбирая слова, начала излагать сущность решения госпожи баронессы, которое сводилось к следующему. Я, как младшая, должна кончить начальную школу, и с этой целью госпожа баронесса жалует некоторую сумму денег, на которые можно было бы приобрести мне обувь и книжки! Что касается старшей...

Панна Янина повернулась всем корпусом и перевела свой взгляд на побледневшее лицо Луции:

Луция обязана пойти в поварскую школу, коль есть еще на свете добрые люди, которые хотят ей в этом помочь.

Панна Янина говорила что-то еще, но это «что-то» пролетало мимо наших ушей. Я уловила из всей ее дальнейшей речи только одно: Луция, окончив поварскую школу, всегда сможет легко найти себе работу в каком-нибудь пансионате, отеле или помещичьей усадьбе. У госпожи баронессы — обширные знакомства, и по ее рекомендации в любую усадьбу охотно возьмут добропорядочную, интеллигентную и религиозную экономку. Луция должна подумать о том, что, работая, она сможет помочь матери, жизнь которой столь тяжела, и найдет, без сомнения, необходимое удовлетворение в труде. Луция будет не первой из числа тех, кто пожертвовал своими личными устремлениями на благо своей семьи, родных и близких.

Тут голос панны Янины слегка дрогнул. Она быстро-быстро замигала и после минутного молчания добавила:

Так будет для вас лучше, дорогие девочки, хотя, может быть, в настоящий момент вы еще недостаточно представляете себе, сколько проницательности и доброты вложила в это дело госпожа баронесса.

Панна Янина снова говорила холодным, равнодушным, непреклонным тоном, который и раньше был столь характерен для нее, но от которого последнее время она как будто решительно отказалась. И я почувствовала, что мы, с кем она в течение нескольких дней играла, как с куклами, в ласку и доброту, вновь стали для нее только бедными детьми предместья, взятыми из милосердия в помещичью усадьбу на время летних каникул...

Мы попрощались с нашей опекуншей и вернулись к себе на чердак.

Вопреки моим ожиданиям, Луция не плакала, не отчаивалась. Она села возле бильярда и, нахмурив брови, подперев голову рукой, над чем-то задумалась. А через несколько минут взяла карандаш, лист бумаги и начала что-то быстро-быстро писать. Когда я, подойдя поближе, склонилась над ней, желая посмотреть, что она пишет, Луция решительно заслонила лист бумаги рукой.

Сообщение о том, что я должна идти в школу, сбило меня с толку и смутило, словно я исподтишка схватила и присвоила себе то, что целиком и полностью принадлежало моей сестре. Я не имела ни малейшего сомнения в том, что столь высоким для меня отличием я обязана протекции нашей опекунши. Панна Янина всегда стремилась как-то выделить меня, противопоставляя Луции, которая, по ее мнению, была слишком самолюбива, слишком сдержанна по отношению к ней, в то время как я заискивала перед нашей опекуншей, показывая ей свою услужливость и мягкотелость.

Поздно вечером мы начали паковать свои вещички, готовясь к отъезду. А когда утром я поднялась с кровати, Луция еще спала. Тогда я начала разыскивать лист бумаги, на котором сестра писала что-то вчера втайне от меня. И наконец — нашла!

«Есть милосердие, которое, как издевка, оскорбляет всякое человеческое достоинство. Открытая ненависть лучше этого великодушного милосердия», — гласили кривые буквы, нацарапанные на листе бумаги.       

С недоумением вертела я в руках этот странный листок. Удивительный стишок — как я мысленно окрестила написанное — несомненно нравился мне, хотя я и не очень-то понимала, о чем в нем говорится. Вдруг я закашляла, и Луция сразу же открыла глаза. Увидев листок бумаги в моих руках, она в одно мгновение выпорхнула из-под одеяла.

Положи! Ты же всё равно этого не понимаешь!..

Уже совсем готовые к отъезду, мы ожидали повозку, когда к нам в комнату неожиданно вошла панна Янина, запыхавшаяся, чего с нею раньше никогда не случалось, с горящими щеками.

Оставьте здесь свои вещи и спуститесь вниз. Госпожа баронесса хочет, чтобы вы взвесились перед отъездом.

Мы зашли в комнатушку, служившую нам обычно столовой, а через минуту вошла в нее и баронесса. За всё время пребывания в усадьбе мы видели ее только мельком, да и то издалека, поэтому, когда она оказалась так близко возле нас, мы в нерешительности замерли на месте и стояли, боясь проронить слово.

Которая из вас пойдет первой? — спросила панна Янина, бросив украдкой взгляд на баронессу. — Может быть, Луция?

Луция встала на весы. В комнатушке царило почтительное молчание. На лице панны Янины появилось выражение полной удовлетворенности и деловой сосредоточенности. Вот наконец-то мера великодушия и христианского милосердия будет подсчитана на килограммы! Поистине выдающееся, единственное в своем роде мгновение!

Воспользовавшись тем, что обе пани целиком были поглощены проверкой исправности весов и внимание их отвлечено от нас, я выскочила во двор. Там я быстро наполнила камнями карманы своего жакета. Несколько небольших камней бросила за блузку и быстро проскользнула назад, в комнату с весами.

...Атмосфера в комнате накалилась. Баронесса, вместо того, чтобы класть на весы гири, смотрела в недоумении на Луцию. И все мы тогда начали смотреть на нее. Когда она встала на широкую деревянную площадку весов, уставив равнодушный взгляд в окно, то показалась особенно высокой, хрупкой и совершенно посторонней в этой тесной комнатушке. Бесстрастное выражение лица еще больше подчеркивало ее неестественную худобу.

Глаза баронессы округлились от удивления, и на ее лице появилась такая растерянность, будто она увидела по крайней мере человека с того света. Панна Янина, бросая беспокойные взгляды на баронессу, нервно мяла в руках платочек.

Наконец Луция была взвешена. Наша опекунша вынула из кармана листок бумаги, на котором перед нашим отъездом из Кракова мать записала мой вес и вес Луции. Сравнили с полученным результатом: Луция потеряла в весе два килограмма.

Открытый, высокий лоб баронессы прорезала глубокая морщина. Панна Янина зарделась как маков цвет. И только виновница этого замешательства продолжала оставаться ко всему равнодушной.

Я уже могу сойти с весов? — спросила Луция и, получив разрешение панны Янины, отошла к окну.

Вот и я, в свою очередь, встала на весы. На лице баронессы появилась улыбка, которая тотчас же передалась и панне Янине. Шкала показывала прибавление в весе на два с половиной килограмма. К несчастью, я спрыгнула с площадки весов очень неловко, и камни, набитые за пазуху, стукнувшись друг о друга, издали характерный шум, а один из них выпал и покатился по полу. Панна Янина, побледнев от гнева, бросилась к моим карманам и начала быстро очищать их от камней. Когда я была уже полностью избавлена от балласта, меня взвесили еще раз. Теперь прибавление в весе исчислялось всего лишь одним килограммом.

Панна Янина вздохнула с облегчением: как-никак, а я всё же не доставила ей хлопот. Указывая глазами на Луцию, она начала объяснять что-то по-французски.

Баронесса прервала ее словоизлияние нетерпеливым жестом руки и вышла из комнаты.

Когда мы прощались с панной Яниной, она слегка коснулась своими холодными губами наших щек:

Да поможет вам господь бог и дальше, дорогие девочки.

Ее голос слегка дрогнул.

Мы уже садились в повозку, которая должна была отвезти нас на станцию, когда из окна дворца высунулась Рузя и начала подавать нам какие-то решительные знаки руками. До нас долетел ее голос:

Луцию надо! Ясна пани Луцию зовет!

Луция выскочила из повозки, я — за нею.

Баронесса ожидала ее наверху парадной лестницы с банкой «Овомальтина»[30] в руке.

Передай матери, чтобы давала тебе это, — сказала она и потом, на минуту задумавшись, пояснила: — Можешь есть это в сухом виде или разведенным в какой-нибудь жидкости, например в молоке или воде.

Баронесса вручила Луции банку. Луция поблагодарила поклоном, и лицо баронессы тотчас же прояснилось, с него моментально слетело выражение озабоченности и беспокойства: свой христианский долг эта милосерднейшая из женщин исполнила теперь до конца. Она выглядела поэтому как человек, который благополучно кончил какое-то трудное, сильно затянувшееся и поглощавшее его целиком дело и который может отныне уже больше не возвращаться к нему.

Мы сделали прощальные реверансы, и я не слишком внятно прошептала:

Мы очень благодарны за то, что госпожа баронесса была столь милостива, что взяла нас к себе на каникулы...

 

 



[1] Килим — ковер кустарного производства.

 [2] Татры горы на юге Польши.

 [3] Гуралы жители горных (южных) районов Польши.

 [4] В Польше начальная школа состояла из семи классов.

 [5] Лурд небольшое французское местечко в Пиренеях, где в свое время был открыт «священный» источник, якобы обладающий чудодейственной силой.

 [6] Анемия малокровие.

 [7] Педель надзиратель (надзирательница) над студентами в закрытых учебных заведениях, а также в школах ряда капиталистических стран.

 [8] «Католическое действие» объединения различных светских организаций католической церкви, руководимых епископами и Ватиканом.

 [9] Пастер Луи (1822—1895) — великий французский ученый-микробиолог.

 [10] Вольтер Франсуа-Мари (16941778) выдающийся деятель французского просвещения XVIII века, философ, ученый, публицист и писатель, борец против церковного мракобесия и невежества.

 [11] Проше пани, пана своеобразный вступительный идиоматический оборот в польском языке, подчеркивающий уважение говорящего к своему собеседнику.

 [12] Речь идет о туберкулезных очагах в легких. Их известкование означает прекращение активного процесса, при котором больной является источником заражения для окружающих.

 [13] Закопа́не местечко недалеко от Кракова. В буржуазной Польше фешенебельный южный курорт с многочисленными пансионатами и гостиницами, куда съезжались на лето богачи из многих стран Европы. В настоящее время любимое место отдыха трудящихся народной Польши.

 [14] Серсо (франц.) игра в обруч.

 [15] Ясна пани (ясны пан) форма, употребляемая при обращении к титулованным особам. Приблизительно соответствует существовавшему в русском языке обращению «ваше сиятельство», «ее сиятельство».

 [16] Кармель — гора в Палестине. По ее имени получили свое название члены католического монашеского ордена, созданного в Палестине во второй половине XII века. В XIII веке кармелиты переселились в Западную Европу, где основали много монастырей.

 [17] Ченстохо́ва — город на юге Польши, известен как один из центров религиозного паломничества.

 [18] Терновый венец символ мученичества.

 [19] «Радуга» католический журнал, выходивший в Познани с 1927 по 1939 год, ярко выраженного реакционного направления.

 [20] Каноник сан, даваемый католической церковью в награду священникам.

 [21] Скаут (или бой-скаут) член детской и юношеской буржуазной организации. Скаутизм (бой-скаутизм) особая форма буржуазного детского и юношеского движения, возникшая в начале XX века. Она имела военный характер и стремилась воспитать физически выносливых и проникнутых буржуазно-шовинистическим духом защитников капитализма. Скауты, как правило, носили особую форму одежды.

 [22] Сан — река в юго-восточной Польше, приток Вислы.

 [23] Парафия церковный приход у католиков.

 [24] Ксендз-бискуп епископ, священнослужитель высокого ранга.

 [25] Пробощ приходский священник, ксендз.

 [26] Католические религиозные союзы, входившие в «Католическое действие».

 [27] Имеется в виду папа римский.

 [28] «Новый завет» христианские книги, евангелия.

 [29] Тетмайер (Пшерва) Казимир (18651940) польский писатель и поэт. Для его стихов характерны декадентские мотивы. Стафф Леопольд (18781957) известный польский поэт. В своих ранних произведениях близок по духу и мотивам к творчеству Тетмайера. В конце 40-х начале 50-х годов активно участвовал в создании новой польской литературы литературы социалистического реализма. Был лауреатом Государственной премии Польской Народной Республики.

 [30] «Овомальтин» содовый питательный препарат, напоминающий по вкусу овсяный кофе.

© Роллечек Наталия 1956
Оставьте свой отзыв
Имя
Сообщение
Введите текст с картинки


Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ»
© Неизвестная Женская Библиотека, 2010-2021 г.
Библиотека предназначена для чтения текста on-line, при любом копировании ссылка на сайт обязательна

info@avtorsha.com