Вход   Регистрация   Забыли пароль?
НЕИЗВЕСТНАЯ
ЖЕНСКАЯ
БИБЛИОТЕКА

рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


Назад
Жених

© Хургина Ирина 1980


Почему я всегда опаздываю? Почему? Я опаздываю в любую погоду, при любом настроении, на любое расстояние. Зато у меня вечно масса благих намерений. С утра я даю себе слово: сегодня начинаю новую жизнь, выйду из дому вовремя, пойду не спеша. Ведь это так противно — прибегаешь вся взмыленная, сердце где-то в горле, глаза навыкате, и все равно не вовремя.

Папа говорит: «Что это за отвратительную привычку ты выработала себе в последнее время? Опаздывать — это так неинтеллигентно, так некрасиво, это такое неуважение. Фи, как не стыдно».

Мне очень стыдно, я все время спешу, тороплюсь, но выхожу стабильно на двадцать минут позже.

Вот и сейчас у меня только одна рука накрашена, и звонит телефон.

Тетя Таня, вы что не едете? Мама сказала, вы будете в десять.

Я уже выезжаю, Лелька, сейчас буду. Смотри в окошко. 

Ну-ну, давайте. А то я начну безобразничать.

Только не пугай. Пока!

«Куда подевались ключи от машины?.. Опять папа засунул куда-то паспорт... нет, на месте. Ладно, ногти докрашу у Лельки. Бегу. Инка так боится оставлять ее одну. Мало ли что...»

Лелькин нос торчит в окошке. Ждет, боится одна. А на вид такая самостоятельная, боевая.

— У нас, тетя Таня, такая зараза в саду, это что-то ужасное.

Какая зараза? Ты завтракала?

А как же! Страшная зараза. Растет такими зелененькими точечками. В общем, вы знаете. Вы как приехали, на машине?

Угу.

А кататься поедем? Знаете что, я хочу с вами посоветоваться. Какое платье лучше надеть: зеленое с белым или красное в горошек.

Да жарко сейчас. Надевай желтенькое с короткими рукавами.

Нет, надо теплое, а то я уже на грани.

Тогда лучше в горошек. Ты одевайся, а я пока ногти докрашу.

В горошек, вы считаете, больше понравится?

Кому.

Ну, людям. Я вам по дороге что-то расскажу.

Лелька, а мама очень волновалась?

Ужас, тряслась вся прямо. Папа ей дал валерьянки. Мама говорит: «Таня, конечно, опоздает, не бойся одна». А папа говорит: «Чего бояться, ей уже шестой год идет». А почему, тетя Таня, он так давно идет и все никак?.. А чего, тетя Таня, этот диплом боится? От кого мама поехала его защищать?

Диплом, Лелька, это такая работа, ну, как итог маминой учебы. Защищать — это она просто отстаивает интересы диплома перед комиссией. У мамы очень хорошая работа, профессор ее хвалил, сказал, что мама еще откроет новые горизонты в тонкой химической технологии. Зря мама так волновалась.

А мама говорит, что это папа откроет новые горизонты в физике плаксы, что ли.

Не плаксы, а плазмы. Ну, оделась? Ноги не замерзнут?

Не, поехали...

В машине я переложила этюдник на заднее сиденье, пристегнула Лельку, как взрослую, ремнем безопасности, и мы покатили к центру.

Вот что, — сказала Лелька, — я вам сейчас тайну скажу. Вам интересно?

Ты же знаешь...

Тетя Таня... — после долгого молчания просвистела Лелька, — тетя Таня, я вам жениха нашла!

Я затормозила.

Лелька, от тебя можно умереть! Ты думаешь, что говоришь? Какого еще жениха! Что за глупости тебе в голову лезут?

Хороший жених. Волосы вьются и рубашка желтая.

Скажи, Лелька, неужели я уже такая старая, что меня надо сватать? Ну, как тебе кажется?

Нет. Вы не старая, тетя Таня, вы еще совсем девочка. И потому вам надо замуж. А старым уже не надо. Тетя Таня, я маме не говорила, никому не говорила, только вы знаете, он очень хороший, вот увидите.

Слушай, Лелька, если он тебе так нравится, почему бы тебе самой не выйти за него замуж?

Лелька замялась. Безусловно, она подумывала об этом, но... Она отвернулась к окну, почесала ладошку и вздохнула. И, как всегда в трудных случаях, перевела разговор на другую тему — додумывала неясное.

Да, совсем забыла вам сказать. Я пишу пьесу. Очень интересную... Старая бабушка, куда ты лезешь! — Это восклицание уже относилось к перекрестку, который мы проезжали. Вообще Лелька очень эмоционально относилась к дороге — одних она ругала, других жалела, третьим советовала поскорее убраться, «а то как выйду»...

На нашу машину все обращали внимание, у светофоров люди выглядывали из окошек и улыбались: у меня на переднем сиденье сидел самый прелестный ребенок Москвы — копна темных, модно подстриженных кудрей, огромные серые глаза, обаятельнейшая улыбка, миллион веснушек и безумно непоседливый характер. Уже два раза я заново пристегивала ее ремнями. Лелька бесконечно крутилась, подпрыгивала, жестикулировала и дрыгала ногами. У меня уже начинало рябить в глазах.

Это что? А, знаю, молчите, это Октябрьская площадь. Точно? А куда мы едем, тетя Таня?

На кудыкину гору.

Ну, честно, тетя Таня...

Сейчас поедем в Лавку художника, я куплю краски и, если вдруг будет, колонковую кисточку номер десять. Потом мы развернемся — вжик — вот так и поедем куда глаза глядят.

А я знаю куда глядят! Знаю! — подпрыгнула Лелька. — На Черную речку! Едем?

А что там, на Черной речке?

На Черной речке — жених!

Опять начинаются завиральные идеи...

Не-е-т, тетя Таня, ну правда ведь жених.

Я уже предложила тебе выйти за него замуж, а ты что-то мнешься.

Просто мне рано, — вдруг очень серьезно и с расстановкой сказала Лелька.

Лелька, этот недостаток с возрастом пройдет, а жених тебя подождет.

Да ладно, я себе другого найду, а этого вы берите, я же его вам нашла... — Она помолчала. — Правда. Поехали, тетя Таня, а? Ну пожалуйста, на Черную речку.

Поехали, — сказала я и вдруг почувствовала себя ее ровесницей и почему-то аферисткой.

Ой и мчимся же мы! Никто еще нас не обогнал! — Лелька сидела, подогнув под себя ногу, и со страдальческим лицом жевала яблоко. — Не хочу больше, ну, тетя Таня...

Ешь, не то сейчас развернемся и поедем обратно. Ты же еще ни куска не проглотила, у тебя все за щеками, как у барсучка.

Лелька вздыхала и облизывала яблоко.

Лелька, остановимся и будем стоять, пока не съешь.

Ем, ем! — Она громко, чтобы я слышала, разжевала кусок, повернулась ко мне и открыла рот: — А!.. Скажите, тетя Таня, а вы талантливая художница?

Очень, — засмеялась я. — А почему ты спрашиваешь?

Мама говорит, что талантливая, а я не знаю.

А я тоже не знаю.

Лелька замолчала.

А ведь действительно не знаю, подумала я. Многим нравятся мои работы, в институте они из лучших, но это все не то. А я хочу знать, какая я, иначе невозможно работать. Вот уже два месяца у меня ничего не получается, замазываю холст за холстом, и настроение как в колодце — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мне кажется, что у каждого художника есть свое, особое понятие красоты — своя красота. Даже самому маленькому художнику эта «его» красота должна открыться, иначе он берет кисть в руки зря. А мне пока ничего не открылось, пока я живу «чужой» красотой, и поэтому ничего не получается.

С тех пор как я это поняла, все плохо, и этюдник только оттягивает руки, и даже то, что у меня есть наконец новенькая колонковая кисточка номер десять, — даже это не радует. Я заранее знаю, что сейчас будет. Поставлю на пригорок этюдник, выберу пейзаж, прикреплю лист бумаги и выну акварель. А дальше — думать не хочется. Сниму акварельку с этюдника и суну в папку — даже не взгляну, потому что я и с закрытыми глазами знаю, что у меня на листе, а рассматривать совсем не интересно. Нету там меня, Тани Кустовой, нету, хоть тресни. И глупо то, что я не знаю, в чем это «я» должно быть. А может, и не надо, а может, и зря все это, глупо и суетно. Суета сует — я, как все, как все, суммирую в себе «красоту» профессора Румянцева, Лихарева, Анны Палны Бескрылой и старой селедки Терпсихоры. Нету во мне больше ничего, ничего своего, от чего загорается огонь кисти. Послезавтра мне исполнится двадцать один — хватит ждать, уже поздно чему-нибудь прийти. Ведь если...

Вы почему не спрашиваете, как его зовут?

Что? Кого?

Жениха зовут Мишка. А фамилию сказать? Такая смешная — Суровой. Смешная?

Ужасно смешная.

Вам сейчас ничего не смешно? Да? — Лелька покрутилась, положила на сиденье другую ногу, подперлась кулачком и вздохнула: — Когда уже Черная речка?

Вот твоя Черная речка.

Мы въехали на косогор. Внизу, у длинной и худой речки, раскинулся целый палаточный город. Красивые палатки, яркие машины, зеленоватая спокойная вода. И вдруг за поворотом — похоже на настоящие сибирские пороги — бешеное течение клубами, и над этим местом развешаны какие-то странные качающиеся ворота: штук двадцать — двадцать пять. По берегу двое в шлемах несли перевернутую днищем вверх байдарку, — даже отсюда видно, какие они мокрые. Кто-то тащит длинные весла, кто-то сушится у костра.

Водный слалом, — четко, как по радио, сказала Лелька и тревожно посмотрела на меня: нравится или нет?

А ты откуда это знаешь? — задохнулась я, настолько фантастически красивым было это зрелище.

А знаю, — очень определенно ответила Лелька и открыла дверцу.

Я поставила машину в тенек, вынула этюдник и подошла к Лельке. От нетерпения она уже не могла удержаться на месте, казалось, сейчас взревет мотор и она взмоет ввысь.

Ну быстрее, ну пошли, ну тетя Таня... — подпрыгивала она, наконец вцепилась в мою руку и потащила за собой на бешеной скорости вниз с горы.

Мы бежали по берегу к островку, где стояла галдящая, орущая, пестрая и веселая толпа. По-видимому, именно здесь кульминационный момент соревнований — самый бурный участок потока, самая большая частота висящих ворот.

Идущие мимо люди оглядывались на нас — смешная, наверно, картина: маленькая девочка изо всех сил, бегом, тащит за собой здоровую удивленную девицу с неуклюжим, бьющим по ногам этюдником.

Вдруг Лелька остановилась, подпрыгнула, махнула руками и взвизгнула:

Мишка! Суровой!

На тихом участке речки в какой-то смешной, похожей на дельфина бело-голубой лодке быстро плыл, браво размахивая веслом, парень в каске и спасжилете. Потом я узнала, что эта симпатичная одноместная лодочка называется «каяк». Парень оглянулся, так же сосредоточенно повернул и поплыл к берегу.

Вот, вот он, смотрите, ну как? — дергала меня за руку Лелька с видом заправской свахи.

Легко, как мячик, на берег выскочил высокий худой парень — широченные плечи и узкие бедра — идеальная натура. Я прищурилась. Он стащил шлем, подтянул закатанные до колен штаны и помахал нам рукой. Лелька сорвалась с места, кубарем скатилась вниз и в восторге повисла у него на шее. Парень улыбался добро и нежно, смешно топорща совсем еще молоденькие усики. На вид ему было лет семнадцать.

Это тетя Таня, — сказала Лелька, а это Мишка. Вот.

Он пожал мне руку вроде совершенно железными пальцами. Конфузливо, близоруко сощурился.

Свадьба пришла, — вдруг тихо сказала Лелька и закрыла лицо руками.

...Малыш, вот вырастешь, поймешь почему, — втолковывала я Лельке. Мы шли вдвоем по берегу — Мишка ушел к старту, скоро уже была очередь их экипажа: Суровой — Мартынов. — Лелька, люди женятся, если любят друг друга, а я его не люблю и не полюблю, он ведь маленький еще, совсем мальчик.

Вы тоже совсем девочка, — горько всхлипывала Лелька.

Только другого возраста.

А как же быть теперь?

Теперь так же, как и раньше. Он очень милый мальчик, я с удовольствием буду с ним дружить, не обязательно ведь людям жениться, правда? И ты такой молодец, что привезла меня сюда, — здесь так интересно, а без тебя я бы ничего этого не увидела. Ну, ты уже не плачешь, Лелька? Все в порядке?

Лелька поднялась на носки, последний раз для приличия всхлипнула и побежала на островок.

Пока не вышел на воду Суровой, два других экипажа вели борьбу за очки. Вообще, это очень сложная штука — пройти трассу с минимумом потерь, то есть как можно быстрее, стараясь не задеть качающихся вешек. Лодку проносит мимо, она возвращается, все кричат, на берегу болельщики дают советы. И вдруг, в самый интересный момент, лодка, как щепка, перекувыркивается, и мокрый экипаж выныривает на поверхность — это называется «кильнуться». За два часа таких «килей» можно насмотреться больше десяти. Спортсмены идут плотно — через каждые две минуты. Бывают и столкновения, бывает, что и заедет кто-нибудь кому-нибудь нечаянно веслом. Но главное — идти до конца, главное — пройти все двадцать пять ворот и набрать как можно меньше штрафных очков и как можно меньше секунд.

Лелька! — крикнула я. — Смотри, Суровой пошел!

Лелька встала на цыпочки, подпрыгнула, потом пригнулась и заработала локтями, буравчиком ввинчиваясь в толпу. Я протиснулась за ней. Тридцатый экипаж шел вперед сильными бросками. Ребята работали слаженно, собранно, четко вписались в первые пять ворот. Лелька бегала почти у самой воды и кричала: «Давай, давай!» На двенадцатых воротах ребята выбили десятку, у девятнадцатых чуть не кильнулись, но выровнялись и прошли без касания.

Хорошо идут. Сильный экипаж. Должны войти в пятерку. Справа, справа бери! — слышалось вокруг.

Ребята подошли к самым трудным — двадцать вторым воротам. Только двоим пока еще удалось пройти их по нулям. Толпа, как капля, скопилась к двадцать вторым воротам. Экипаж подошел к вешкам, крутанулся на месте, один взмах весел — и лодка кормой влетела в кипящий бурун и вылетела — прямой реверс.

Ура! Ура! Молодцы! Давай, давай! — кричали вокруг, хлопали в ладоши, размахивали руками, хохотали.

Только я стояла на месте не шевелясь, как будто Змей-Горыныч вбил меня палицей по колено в землю. Еще и еще раз, как в стоп-кадре, проплывает передо мной выхваченный миг жизни. Я стою, смотрю отсутствующим взглядом и улыбаюсь бессмысленной улыбкой, улыбаюсь тому, что не сижу я больше в колодце, неуклюжий этюдник не оттягивает мне руку, он легок, как ветер, и кисточка, моя новая колонковая кисточка номер десять так и рвется в бой.

Зеленоватая вода с белыми клубами пены, ярко-желтые куртки и красно-желтые шлемы двух мальчиков, сидящих в длинной узкобокой лодке, два быстро посерьезневших счастливых лица, всплеск настоящей, сдержанной радости — в общем, что-то мимолетное, неуловимое и невероятно важное, светлое, настойчивое, как открытие.

Я вышла из толпы, села на пригорке и оперлась подбородком на этюдник. Я знаю, что наконец-то ненавистное пустое пространство во мне исчезло, теперь я готова, я открыла то, о чем мечтала. Я знаю красоту, которой не видела раньше, — красоту напоенности жизнью. Я вдруг увидела то, чего не видели профессор Румянцев и Лихарев, чего не увидят Анна Пална Бескрылая и старая селедка Терпсихора. Сейчас только это существует, только одно, главное — красота напоенности жизнью, которая даст силы писать, а не добротно разрисовывать.

Доигрались, — сказала Лелька и села передо мной на траву, скрестив по-турецки ноги, — кильнулись у самого берега. Прошли все ворота и кильнулись.

Это они нарочно. От радости.

Лелька как-то странно посмотрела на меня и хихикнула.

Вы что сидите? Пошли, они там мокрые, как из воды.

Они и есть из воды. Тридцать три богатыря. — Голос у меня был как при сильной простуде.

Лелька опять смущенно хихикнула и глянула исподлобья. Медленно, сосредоточенно поднялась, взяла за лямку этюдник и, напрягаясь, протащила его несколько шагов.

Совсем не тяжелый, правда? — выдохнула Лелька.

Правда, — сказала я и подумала, что лучшей подруги у меня еще не было.

© Хургина Ирина 1980
Оставьте свой отзыв
Имя
Сообщение
Введите текст с картинки


Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ»
© Неизвестная Женская Библиотека, 2010-2020 г.
Библиотека предназначена для чтения текста on-line, при любом копировании ссылка на сайт обязательна

info@avtorsha.com