Вход   Регистрация   Забыли пароль?
НЕИЗВЕСТНАЯ
ЖЕНСКАЯ
БИБЛИОТЕКА

рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


Назад
Один месяц в году

© Соколова Ингрида 1981

На южных курортах с людьми происходят странные перемены. Достаточно им выйти из вагона или самолета, как они мгновенно забывают прошлое. Сделав лишь первый шаг по залитым солнцем улицам, скромный служащий, ну, допустим, бухгалтер жэка, превращается в значительного, уверенного в себе, по меньшей мере, директора крупного завода, кого и московские главки побаиваются. Мгновенные изменения происходят и с женщинами: счетовод становится экономистом, медсестра — врачом и так далее. Жаль, что у нас только одна женщина-космонавт: так прекрасно было бы рассказывать курортному знакомому о далеких планетах и нежиться под лучами его восхищения.

Почему так получается? Почему люди так быстро и легко отказываются от привычного, повседневного? Отдых это праздник. Праздник требует веселья, ярких красок. А на юге весела и ярка сама природа: небо, море, горы, каждый кустик! Но не связана ли эта легкость отречения от самого себя еще и с не достигнутой в жизни целью, с неисполнившейся мечтой? Может быть, на один месяц в году где-нибудь в Ялте или Сочи человек раскрывает свою подлинную сущность? Не пытается ли он в эти дни быть тем, кем ему хотелось бы? А в этом «хотелось бы» кроме тоски о прекрасном и несбывшемся живет, наверное, еще и давно и тщательно скрываемое легкомыслие, в котором нельзя признаться ни товарищам по работе, ни друзьям, не говоря уж о родственниках, — досадная черта характера, с которой человек честно боролся целый год и которая вдруг пышно расцветает на один-единственный месяц, словно цветок на прогревшейся почве.

...На эту пару я обратила внимание почти сразу. Не заметить их было просто невозможно. Прежде всего ее: толстая, пшеничного цвета коса, словно диадема, украшала голову, гордо поднимавшуюся на гибкой, длинной шее. Спутник ее выглядел современным интеллигентом, являя собою некий вошедший в моду спортивный тип ученого: очки в золотой оправе, тщательно ухоженная русая бородка, шорты и кеды. Она же вполне отвечала представлениям о супруге высокопоставленного мужа, обладающей возможностью посвящать все свое время уходу за собой. Правда, сначала она почему-то была одета в черное, изрядно поношенное платье и стоптанные лодочки, но уже через день-другой ее гардероб заметно изменился: в нем появились шорты, длинные брюки, кеды и прекрасный свитер, каких в магазине не увидишь. Но самым потрясающим в ее метаморфозе оказалась прическа: удивительное искусство парикмахера превратило ее головку в образец современного стиля.

Мы сидели за одним столом — правда, только за обедом, потому что завтракать и ужинать они приходили редко, и я каждый раз украдкой окидывала взглядом ее золотистые волосы, превращавшие просто миловидную женщину в очень привлекательную. Однако более тесного знакомства между нами не возникло. За столом они говорили мало, объяснялись друг с другом взглядами и обрывками слов, наскоро ели и снова исчезали. Иногда мы случайно сталкивались в горах, в Ботаническом саду или где-нибудь в городе, и всегда они шли взявшись за руки, как маленькие дети на прогулке. Казалось, им не было никакого дела до всего окружающего. Они как бы слились воедино, и, чтобы разлучить их, должно было случиться, вероятно, что-то необычайное: землетрясение, война... Видно было, что они настолько заполняли жизнь друг друга, что в ней не оставалось ни щелки, в которую хоть на мгновение мог втиснуться кто-то третий. О чем говорили они, что волновало их? Неужели им не хватило времени, чтобы наговориться всласть за свою, судя по всему, уже достаточно долгую совместную жизнь? Юность, пора бурных страстей, давно уже осталась у них позади. Как сумели они сохранить способность быть необходимыми друг другу, способность, к сожалению обычно исчезающую в длительном супружестве?

Помещались они в том же коридоре, что и я, и занимали две комнаты напротив. Фамилии у них были разные, судя по списку отдыхающих, висевшему на стене рядом с телефоном. Ничего другого я о них не узнала. Не завязались у этой пары более тесные отношения и ни с кем другим из отдыхающих. Конечно, многим, в особенности дамам, не нашедшим себе партнеров, очень хотелось узнать о «неразлучных» — так их прозвали — куда больше. В этом отношении дом отдыха можно сравнить с затерянным в океане островком, чьи обитатели, все до последнего, спешат навстречу изредка заходящему с почтой пароходу, чтобы разжиться новостями. А вынужденное безделье возбуждает уже неприличное любопытство.

Бедные «неразлучные»! Они, как умели, старались избежать перекрестного огня взглядов и все же непрерывно находились под обстрелом. Людям почему-то не нравилась их обособленность, люди не хотели смириться с независимостью этой пары, казавшейся чуть ли не оскорбительной. Кое-кто пытался получить информацию в канцелярии: кто они, откуда? Мы страшно любим раскрывать чужие тайны, судить тех, кто не похож на нас, за такие грехи, что свойственны и самим нам, да еще в куда больших размерах.

В тот день мне понадобилась цветная нитка, и я впервые решила постучаться в загадочную дверь.

И не пробуйте, — остановила меня уборщица Нина, чистившая пылесосом дорожку в коридоре. — Ни к чему. Если они дома, то сидят запершись. Давно известно. Восьмой год приезжают, и каждый раз одно и то же. Безумная любовь.

Ну, в этом греха нет.

Есть. Были бы хоть женаты... — Уборщица смолкла.

Они счастливая пара.

Счастливая? Ха. Прикиньте-ка сами: что они за пара? Он же профессор, какой-то всем известный конструктор из Москвы. Лауреат и все такое. А она — просто автобусная кондукторша, тут рядом, из Севастополя. Только и есть у нее, что длинные волосы.

Начав, Нина больше не могла остановиться. Словно прорвав плотину, поток слов мчался без перерыва. Я стала медленно отступать к своей двери, но слова катились и догоняли меня. У него, значит, в Москве жена, тоже на большой работе. И двое взрослых детей, но сюда он их ни разочка не брал. У кондукторши тоже был муж, хороший, шофер автобуса. В Севастополе, в самом центре, на доске Почета висит его портрет. Но как только познакомилась она с этим москвичом, сразу же ушла от мужа: наверно, слишком простым показался. Одно у нее осталось: ездить сюда. Директор тут человек добрый, притворяется, что ничего не знает, и рассказывать о них запретил, другой разве допустил бы восьмой год подряд?..

Я прервала Нину вопросом:

А вы счастливы?

Она, казалось, опешила.

Счастлива? — переспросила она. — Ну... о таких вещах разве когда думаешь? Ну, есть у меня все, что нужно нормальной женщине: муж не пьет, деньги отдает до копейки, ребята оба учатся, не шалят, сама, как видите, здорова. Дом свой. Чего еще?

Мне захотелось спросить: «А любовь, такая вот безумная любовь, она у вас есть?» Но не спросила, а снова подошла и постучала в дверь. Та распахнулась словно сама собой. В ноздри ударил запах свежесваренного кофе. И в тот же миг я поняла, почему мои соседи так редко появлялись за завтраком и ужином: они ели дома. В комнате ничто не напоминало о доме отдыха. Все было домашним: белая до синевы скатерть со своей посудой, изящные вазы с цветами, красивое покрывало на кровати, на маленьком столике вышитая салфетка с миниатюрным кофейным сервизом и электрической кофеваркой.

Я извинилась и попросила нитку. Но, к моему удивлению, неожиданно получила сердечное приглашение поужинать. Меня охватило тепло подлинного семейного гостеприимства. Оба наперебой предлагали мне вкусные, хорошо приготовленные закуски. Приятно было смотреть, как ухаживали они друг за другом: «Ларочка», «Робик». Они не играли в мужа и жену, нет, они чувствовали себя ими. И, глядя на него, просто невозможно было представить профессора Роберта в кругу другой семьи, с той же нежностью произносящим имя другой женщины. Прекрасное настроение царило в этой светлой, чистой комнате. И все же меня не покидало чувство, что я обкрадываю их, отнимаю и так уже скупо отмеренные, невозвратимые минуты близости. Я попрощалась, пообещала зайти еще. Уже в дверях оглянулась: на балконе совсем низко, так, чтобы не было видно снаружи, висели на веревочке выстиранные мужские рубашки и носки...

Ну, что они? — Охваченная любопытством уборщица все еще возилась в коридоре, наверное поджидая меня. — Опять стирает и стряпает? Каждый божий день трет эти рубашки, могла бы мне дать... Да и денег у него хватает — каждый год ей все покупает заново.

Мне не хотелось ни отвечать, ни вообще говорить. Устроившись в углу террасы, я глядела на медленно фланирующую по пляжу разодетую публику. Отдельные слова сливались в беспорядочный шелест, на секунду его заглушил грустный голос позднего корабля. Быстро, прыжком, солнце нырнуло в море, и широкий водный простор, и белое судно, и зеленоватые склоны гор загорелись закатным огнем. И даже белые цветы на пышной ветке земляничного дерева, свесившейся на террасу, стали пунцовыми, почти не отличаясь по цвету от ягод на той же ветке. Странное, необычное дерево, что одновременно цветет и наливает ягоды... Как Лариса и Роберт.

На юге темнеет сразу, сумрак словно падает с неба, и вершины гор мгновенно окутываются туманной пеленой. В этом призрачном свете они медленно шли по берегу, похожие на утомившихся путников. Когда-то по этому самому берегу ходила Дама с собачкой и ее спутник, наполнивший ее жизнь горьким счастьем и вечной тревогой. А прошлое шло за ними по пятам, и они не могли убежать от него, не знали, как освободиться от его пут. И прожитое ими врозь время заставляло беречь секунды, поспешно ловить прелесть мгновений, потому что только здесь, в ярком южном городе, насыщенном духом курортных романов, могла найти пристанище их любовь.

В тот вечер я еще долго не спускалась с террасы. В слабом свете фонаря я читала Гамсуна. Он каждого из своих героев оделял лишь одной любовью, и я поверила ему, что в жизни одного человека двух чувств вовсе и не может быть.

«Знаете вы, что такое любовь? — спрашивал Гамсун. — Обычный ветерок, что шелестит в розах и замирает. Но бывает любовь, как неизгладимая печать, она не стирается всю жизнь, до самой могилы».

Выпал Ларисе и Роберту ветерок или печать?

«Но постепенно они пресытились любовью, они перестарались, превратили любовь в товар, что продается на метры. Так безумны были они», — писал Гамсун дальше.

Грозило ли такое пресыщение Ларисе и Роберту?

Для каждого наступает час любви, называй ее как хочешь, хоть безумной. И все предыдущее кажется тогда обманом, миражем. Наверное, это час неизмеримого счастья и глубокой печали...

И, может быть, то, что мы обращаем на счастливых преувеличенное внимание, что смотрим на них как на чудо, на необычное явление, а проще — завидуем им, яснее всего подтверждает, что самим нам чего-то не хватает.

Но почему задумалась об этом я, не завистливая, не склонная к легкому флирту, я, любимая, счастливая жена? Все дни, что я еще провела там, у сверкавшего под солнцем теплого моря, это «почему» не оставляло меня в покое. Нет, я не испытывала зависти; жизнь Ларисы и Роберта наверняка была достаточно тяжелой: подозрительные взгляды, нескромные замечания, необходимость скрываться, лгать домашним, расставаться в тоске и боли. И за это — всего лишь один счастливый месяц в году. Всего лишь? Может быть, ради этого месяца стоит терпеть все, все на протяжении бесконечного года? И не к лучшему ли, что они все же встретились?

Жизнь течет, обычная жизнь, в которой мы многого не замечаем, без многого обходимся. И нужен какой-то толчок, чтобы вдруг прозреть и увидеть что-то нам необходимое. Наверно, каждому из нас надо встретить таких вот неразлучных, оглянуться и пересмотреть свою жизнь заново, может быть сломать в ней что-то устаревшее и ненужное?

Наступил день отъезда. Я зашла к Ларисе попрощаться. Она в голубом передничке стояла возле умывальника и какими-то автоматическими движениями терла и терла одну и ту же манжету мужской рубашки. Мы помолчали. Потом ее рука с зажатой в кулаке белой тканью устало повисла, и тяжелые капли воды равномерно, как удары метронома, стали падать на пол.

Стираю вот... последний раз в этом году, — она попыталась улыбнуться, произнести эти слова с юмором, но голос ее пресекся, казалось, что она вот-вот заплачет.

Лариса, а как вы живете остальные одиннадцать месяцев?

Не живу. Жду двенадцатый.

Разве нельзя ничего придумать, изменить? — Вероятно, то был наивный вопрос.

Нет. У его жены больное сердце, а сыновья не поняли бы, не простили...

— Да подумайте о себе, вы ведь далеко еще не старуха. — Это был типичный совет женщины женщине.

О себе? Он пишет мне каждый день. Когда может, звонит. Иногда так хочется съездить в Москву... Но нельзя. Это могло бы повредить ему: вдруг нас увидели бы его сослуживцы...

И все же, сколько можно так?

Со временем он что-нибудь придумает. А пока пусть остается так, как есть. Мне ведь многого не надо…

Лариса махнула свободной рукой так безнадежно, что мне на миг показалось — в воздухе промелькнуло сломанное крыло птицы.

...Я стояла на палубе. Берег, пестревший цветами и нарядами, медленно отодвигался. И мне хотелось проститься с теми, кто остался здесь, словами: «Будьте зорки, не проходите мимо своего настоящего счастья, чтобы потом не пришлось обходиться крохами с чужого стола и жить только один месяц в году!»

 

 

© Соколова Ингрида 1981
Оставьте свой отзыв
Имя
Сообщение
Введите текст с картинки


Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ»
© Неизвестная Женская Библиотека, 2010-2020 г.
Библиотека предназначена для чтения текста on-line, при любом копировании ссылка на сайт обязательна

info@avtorsha.com