Вход   Регистрация   Забыли пароль?
НЕИЗВЕСТНАЯ
ЖЕНСКАЯ
БИБЛИОТЕКА

рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


Назад
Выбор

© Полянская Ирина 1998

У моей подруги Светы умер муж. На работе в научно-исследовательском институте, где он заведовал отделом, его любили, считали душой коллектива, поэтому на похороны и поминки собралось так много народа, что соседи по этажу разрешили поставить в своих квартирах поминальные столы. Света рассказывала, что у Гришиного гроба столкнулись все четыре его жены. Первую жену, Гришину ровесницу, привел сын, сама бы она, скорее всего, не пришла: переминаясь с ноги на ногу, с любопытством посматривая на людей, пришедших проводить этого далекого ей уже человека, она отбывала повинность. На лице второй жены, явившейся с мужем, было написано мстительное торжество: Гриша о ней вспоминал с суеверным страхом, говоря, что железная была женщина. Третья жена, попортившая Свете немало крови тем, что отправляла в адрес консерватории, которую заканчивала молодая соперница, пространные обвинительные акты, вздыхала, обнимая дочку, и горько качала головой, продолжая с мертвым свой тягостный разговор. Света с сыном тихо плакали. Свою любовь к мужу Света похоронила давно, постепенно, частями оплакивая очередную погибшую надежду, а муж, тогда еще живой, стоял рядом, по ее образному выражению, с богатырским уханьем, рывками, через плечо железной лопатой бросал комья земли на все еще трепыхавшиеся Светины мечты. Стоя у гроба, Света повторяла: «Ах, как же ты все перепутал, как все перепутал», имея в виду вереницу спутниц Гришиной жизни. Так они стояли строгой, чем-то немного похожие друг на друга — ведь выбирал-то их один человек, — шеренгой по одну сторону гроба, а напротив билась головой о гроб давняя Гришина сослуживица, которой он так часто выписывал премии, что в бухгалтерии говорили: «Наша передовица», вкладывая в это слово неприличный смысл. Женщину оттаскивали от гроба, подносили ей нашатырь и валерьянку. Таким образом, именно она, а не Света и прочие жены, была главным действующим лицом на похоронах, не считая, конечно, покойного.

Мы со Светой были подругами детства. Она пришла в наш дружный, гордящийся своею сплоченностью 7 «В» в середине четверти. Она вошла в наш тесный коллектив, как нож в дерево под прямым углом, и торчала в нем всегда как нож в дереве, которому нипочем свирепые ветра и недружелюбные взгляды. Света всегда излучала доброжелательность, может быть несколько снисходительную, вот почему все решили, что она фальшива. Светлана была красива, играла на пианино, отлично бегала на коньках, знала на память множество стихов, о которых слыхом не слыхивала наша преподавательница по литературе, разделявшая в целом отношение класса к Свете. В классе водились свои чудики, но это были всеми признанные чудаки, которые вписывались в класс, добавляя ему какую-то новую краску. Света явилась с собственным набором красок и собственной шкалой ценностей и всегда поступала так, как ей хочется. Например: класс тянет, тужится, волочет по асфальту металлолом, а мимо на открытом легковом автомобиле, не глядя на класс, проезжает Светлана со знакомым водителем, а позади машины издевательски грохочет привязанная бечевой жестянка. Дальше: класс осуждает мещанку Ольгу Ларину, которую и Пушкин-то не жаловал, а Светлана громко говорит, что невеста поэта, имея в виду Ленского, неподсудна — он был влюблен, стало быть, сердце его было зорко, не так видел Ольгу желчный Онегин, и нечего приписывать его мысли Пушкину. Антонина, литераторша, только вздыхала с перекосившимся ртом, слушая Свету, а мне как-то пришла записка: «Слушай, скажи своей подруге, что она просто смешна!» Когда Санькова положили в больницу, про него вспомнили только на пятый день, а через десять пришли навестить, как всегда, всем классом — и встретили под больничными окнами Свету: оказалось, она этого незаметного Санькова навещает каждый день, пирожки ему передает, о чем, едва Света завернула за угол, прокричал в форточку сам Саньков. И много всякого: все говорят «нештяк», а она будто и слова такого не слыхала, все — «оборжать» или «закадрить», а она ни за что. Все читают Мопассана, а Света взялась за Тургенева, будто его в школе не проходят, и выписывает оттуда себе в блокнот пророчески: «Честная душа не меняется». Все постриглись — у нее коса. Все у моей сестры-медички брали читать «Акушерство и гинекологию», а она и не заглянула ни разу.

Наша со Светой дружба была похожа на первую любовь: та же ревность, те же мелкие придирки, бурные ссоры, хождение друг у друга под окнами и отсутствие во время ссор аппетита. Как она упрекала меня за дружбу с классом! «Да что это значит, — волнуясь, говорила она, — как можно дружить со всеми! Так не бывает! Или это абстрактное чувство, или утонченное лицемерие. И в конце концов — они же серые, они — никакие, ими кишмя кишит жизнь, и ты хочешь среди них затеряться?! Что за беспринципность такая!»

Было у нас с ней заветное место на чердаке моего дома — там мы учились курить. Как-то мы полезли туда, и Света уже достала из пачки «Солнышко», но я отказалась: «Не могу, мы вчера обкурились тут с Валькой Уточкиной». Светлана подпрыгнула и чуть не проглотила «Солнышко»: «Как, ты сюда приводила Вальку? На наше место? Пошли вниз. Ноги моей здесь больше не будет» . И после этого она у каждого полюбившегося нам в парке дерева брала с меня клятву, что я его никому не покажу.

Зимой мама решила отпраздновать мое пятнадцатилетие. Я пригласила весь свой класс вместе с учительницей. Класс скинулся мне на подарок и преподнес все любимое: оперу Гуно «Ромео и Джульетта», лимонник в большом горшке и хорошие шахматы. Класс вместе с учительницей весело ввалился с мороза, началась суета с раздеванием и приготовлением стола, и тут пришла Света. Она принесла мне тщательно выбранный подарок: настольную лампу — свет, который бы все время напоминал мне о ней, и альбом Кете Кельвиц, о котором я мечтала. И тут я увидела, что ее слова о том, что ее ненавидят, справедливы. Класс изменился в лице. Класс, столпившийся в коридоре за моей спиной, вдруг примолк, собрался в комок, оделся сосредоточенно броней, как это бывало у нас перед забегом на сто метров на первенство области, класс стоял как единый монолит, а напротив стояла Света со своим светом, которая, оказывается, тоже сдавала деньги на общий подарок. Я сделала чуть заметное движение к Свете, чтобы взять подарок, и у меня было чувство, будто в эту же секунду меня крепко схватили за горло... Хлопоча на кухне, я услышала, как хлопнула дверь. Света ушла, пальто ее не было. Класс невинными и в то же время выжидательными глазами смотрел на меня. Рассадив своих товарищей и учительницу по местам и дождавшись, пока застучат ножи и вилки, я выскользнула из дома, скатилась по лестнице и побежала в парк. Я знала, что там увижу. Света лежала на снегу, и по лицу ее текли слезы. Она сказала:

Ты видишь? Они вдруг предъявили мне ультиматум: или я уйду, или они все уйдут. — И замолотила кулаком по снегу. — Иди, иди, прогони их сейчас же!

Но они мои гости, — сказала я, — разве я могу выгнать их из моего дома?

А им меня — можно? Можно, да, можно?!

Она трясла меня за плечи, а я смотрела на нее и никак не могла решить эту задачу. Обычно, когда я стояла у доски, мне подсказывали. Сейчас было некому. Одна трясла меня за плечи, другие в это время ели пирожные и заводили пластинки.

Света сказала уверенно:

Ты должна сделать выбор.

Я вернулась домой: двадцать пять пар глаз внимательно смотрели на меня, двадцать пять ртов, усмехаясь, пережевывали обиду, а наша классная, все поняв, вдруг проговорила:

Ну-ка, сдвинем столы — танцы!

Потом она подошла ко мне:

Почему ушла Светлана?

Ребята ее прогнали, — ответила я.

Она поморщилась:

Фу, как нехорошо. А где она?

Я взяла бутылку наливки и спустилась к Свете. Она сидела на заснеженном пне.

Ну что, — сверкая глазами, сказала она, — так ты меня приглашаешь к себе или нет?

Пошли, — сказала я.

А они?

И они тоже.

Уходи, — сказала она и отвернулась.

Я протянула ей бутылку наливки и пару конфет:

У меня день рождения, и я отмечаю его с тобой...

И ее вдруг обрадовала эта мысль: что они там сидят без хозяйки, а мы вдвоем пьем наливку в парке, и луна посылает нам свои бледные лучи. Мы выпили всю наливку. Я снова сбегала домой и увидела, что класс вовсю веселится в мою честь. Я взяла свои и сестрины коньки, и остальную часть вечера мы провели на замерзшей Волге, летя наперегонки вниз по реке к Липягам, навстречу своему туманному будущему.

...Наша дружба со Светой была, наверное, одним из первых уроков, которые преподала мне действительность, чья тайнопись в моей судьбе стала проступать как симпатические чернила сквозь шелестящие страницы книг, которые мы с ней читали. Но, кажется, я читала их справа налево, эти книги, ничего, кроме сюжетов, кроме самых поверхностных мыслей из них не вычитывая. Мы обе долго смотрели на Божий свет сквозь зарешеченные словами страницы, не понимая, не угадывая настоящего их смысла, жили между страницами, как засушенный лист. Время от времени я выныривала на поверхность к своему классу, чтобы добрать от него настоящего знания и опыта общежития. Но, покрутившись в водовороте легких дружб с одноклассниками, снова, как сухой лист, исчезала в прохладных глубинах собраний сочинений, чураясь собраний человеческих. И там и тут мне было одинаково неплохо, разве что Светин мир имел то преимущество, что в нем была сама Света, которая после восьмого класса покинула нас и поступила в музучилише, — и класс с облегчением вздохнул и вскоре о ней забыл, никакой пустоты после ее ухода не образовалось. Светино место за партой тут же заросло другой девочкой. Получив полную свободу, мы со Светой не знали, как ею воспользоваться. Некому стало демонстрировать наше с ней пылкое единение, и оказалось, что вражда класса по отношению к Светлане питала нашу дружбу, обрамляла ее. А между тем в классе начала зарождаться любовь, она вспыхивала то в одном уголке, то в другом, пока не охватила почти всех — недаром после школы мы в нашем классе сыграли одну за другой четыре свадьбы. Из Светиных книг и партитур опер тоже выступил какой-то бледный и болезненный герой, которому было отдано то, что вчера еще было нашим: книги, деревья, тайны.

Света с придыханием рассказывала мне о нем. Так пролетело еще два года. Света поступила в консерваторию в Москве, и нить, связывающая нас, превратилась в пунктир писем-ответов, меж которых осуществлялись все более серьезные события, которые в письмах не описать, и однажды, когда мы уже почти ничего не знали друг о друге, от нее прилетело приглашение на свадьбу.

Эта свадьба была какая-то не Светина. Светланина должна была быть огромной, белоснежной, с факельным шествием, роскошной, как старинный фолиант, вместо которого судьба подсунула ей невнятную скороговорку, загадку, которую еще предстояло разгадывать ценой больших потрясений.

Свадьба игралась на квартире, которую снимала Света со своим возлюбленным. За стеной ее пьяная хозяйка тоже играла свою очередную свадьбу, очень подходящую к этой тесноте, грязи, заляпанным обоям. Света, но Света! Из приглашенных были только я и какой-то невыразительный друг Светиного мужа Гриши. При взгляде на ее мужа мне сразу пришла в голову мысль, что моя Света не только перепутала страницы, но и полки, на которых стояли книги жизни. Он был вдвое старше ее. Я принесла розы, для которых не нашлось вазы, они были из другой оперы, с другой свадьбы, эти розы.

У нас по-простому, — провозгласила Светлана. — Гриша женится уже не в первый раз, друзья его и приятели осели где-то в предыдущих свадьбах, и нам не удалось их, щепетильных, оттуда извлечь. Они нас проигнорировали. Но нам это безразлично, мы любим друг друга. А это, — она повела вокруг рукой, — это наш шалаш, наше вынужденное жилище.

Она была в белом шуршащем платье, и на лицо ее была приспущена фата, и было видно, как глаза из-под вуали светятся лихорадочным огнем, как фары затопленной машины. Она сидела за скособоченным столом на единственном в этой комнате стуле. Гриша примостился у ее ног на скамейке, а мы с другом сели на кровать.

Что, Гришенька, что ты так смотришь?

Гриша ошарашенно, точно не веря своему счастью, коротко вздыхая, смотрел на нее снизу вверх. И я услышала, как эхом отдалось слово «Гришенька», произнесенное разными женскими голосами: так же нежно, воркующе, нараспев говорили ему «Гришенька» предыдущие жены, которых, оказывается, было три, о чем уже Света сообщила мне на ухо. Но, наверное, ни на кого он не смотрел таким прибитым, кротким взглядом. Он был счастлив. Друг разлил шампанское и неуверенно произнес:

Горько!

Но Света с Гришей торжественно поднялись и долго целовались. Точно нас тут не было. Свидетелей.

Давай сразу на «ты», — легко обратился ко мне Гриша и проницательно посмотрел на меня: — Я о тебе все знаю. Но странно, что вы дружите. Вы со Светой совсем разные. Светлана — девушка из старофранцузской баллады, которую исполняют под лютню. — Он осторожно погладил Свету по плечу.

А меня исполняют под бой барабанов и пионерский горн, — сказала я, и Гриша вдруг сжал мою руку:

Понял, все понял! Да, вы похожи.

Света сказала, лукаво улыбаясь:

Моей подруге не нужен аккомпанемент, она звучит сама по себе, — и озабоченно спросила меня, точно в комнате, кроме нас, никого не было: — А тебе понравился мой муж?

Надо немного выпить, и тогда мы все друг другу понравимся, — произнес Гришин друг.

Гриша снова внимательно посмотрел на меня:

Нет, девочкам пить не надо. Вот что — поехали вдоль по Питерской!

Тебе нельзя за руль, ты уже выпил, — нисколько не отговаривая его, сказала Света.

Пустяки. Ну как — рванем на себе рубаху? Здесь твоя подружка не в своей тарелке. Это мы с тобой привыкли уже... ко всякой обстановке.

Это вы ее приучили, — тихо сказала я, но он услышал и снова сильно сжал мою руку и шепотом сказал:

Я действительно страшно люблю ее. Это единственный в моей жизни свет.

И мы поехали на его машине в заснеженный лес, где пили шампанское, лепили снеговика, бросали друг в друга снежки и вообще ужасно веселились, а потом приехали на квартиру, где все еще бушевала хозяйкина свадьба, и разом вповалку уснули. Утром я тихо, как вор, открыла дверь и с чувством непоправимого несчастья оставила Свету молчаливо сидящей в углу, где валялись засохшие розы, трезвой, бессонной судьбе.

...С того дня прошло много лет, и вдруг мы со Светой встретились на окраине Москвы и настороженно обнялись. Оказалось, она теперь живет неподалеку от меня.

Как класс? — спросила она меня, и я принялась рассказывать, перехватывая сумку с продуктами из одной руки в другую. Она слушала меня снисходительно, а потом не выдержала и сказала:

Ну да, ну да, тебе это все еще интересно... Я же их всех начисто забыла. Помню, какая-то там Уточкина была, Вера, что ли?

Валька! У нее уже двое детей.

А помнишь, как они выгнали меня с твоего дня рождения?

Потом мы оказались у нее дома. Мне не очень этого хотелось, но оказалось, что привычка поступать так, как хочет Света, с годами во мне не притупилась. Пока мы шли к ней, она успела рассказать, что живут они с Гришей ужасно — «сама увидишь», «только сын и держит». После этих слов мне еще больше не захотелось видеть ее Гришу.

А-а! — сказал он, увидев меня. — Входите, входите. — Он был навеселе. — Что же вы ушмыгнули с представления нашей жизни? Почувствовали, что оно будет бездарно? Правда, Света, оно на редкость оказалось бездарно? Скучно... — Он потянулся и простонал: — О, Господи!

Света молча прошла в свою комнату — посмотреть на спящего сына.

Он снял с меня шубу, крепко взял за руку и привел на кухню, где стояла на столе початая бутылка водки.

Ну, выпейте за нас, за нашу со Светой супружескую жизнь! Не хотите? И никто, что характерно, не хочет. Казалось бы, прямая обязанность гостя притворяться, что у хозяев все хорошо, а в нашем доме никто, заметьте, не хочет считаться с условностями. Но почему вы не приходили, ведь вы тоже, кажется, обосновались в столице? Впрочем, правильно сделали, все было неинтересно. Весьма скорбно все было. — Он поежился и повторил: — Не-и-инте-ресно. Нам и двоим-то на этой сцене повернуться негде с нашими громами и молоньями. Да я-то ладно, я могу и в уголке посидеть, а вот Светлана — существо монологичное, она не терпит голосов рядом. Она ведет свою партию одна, в полном одиночестве, и не надорвется, уверяю вас. Я долго ей подпевал, потом подхрипывал, потом пытался просипеть ей о том, что я тоже живой человек, меня понимать нужно, выслушивать, разговаривать со мной, что у меня тоже есть своя жизнь, своя надежда, свое...

Что именно? — появляясь, сухо спросила Света.

Свое? Свое-то? У меня есть свой угол, — сказал он с пьяной гордостью, — и вон, — он кивнул в сторону заснеженного окна, — у меня есть своя машина.

А также у тебя есть своя любовница, своя кровать, своя ложка и чашка.

Свет, а взгляды у меня свои есть?

Света промолчала и опрокинула в рот Гришину рюмку. Он снова обернулся ко мне, широко улыбаясь:

Вот так. Нету у меня ничего своего. Только угол, ложка и чашка, как у арестанта. Вот так. Свет, а ребенок — он мой?

Об этом спроси самого ребенка.

И ребенок ее, — подмигнул он мне. — Это она его вырастила и воспитала, пока я прохлаждался среди синхрофазотронов на работе и добывал для нее эту квартиру с этим барахлом. Свет, а барахло — мое?

Барахло твое.

Потому что я сам барахло?

Мне показалось, что они пинают меня, как мяч, из угла в угол, и больше всего захотелось незаметно уйти. И все же эта сцена что-то сильно напомнила. Что — я вспомнила только тогда, когда услышала, как Света сорвала с вешалки пальто и хлопнула дверью. Я сидела, прикованная к своему креслу отчаянием моей подруги и ее мужа, мне физически больно было поднять на него глаза.

Мы молчали. Он вертел в пальцах рюмку. Глаза наши встретились, и он печально усмехнулся.

Извините меня, пожалуйста, — сказал он трезвым голосом.

Да и вы меня тоже, — вырвалось у меня, и я пошла в коридор.

Он помог мне одеться и стоял с опущенной головой. И я не посмела ему сказать, что все будет хорошо.

Света курила на ступеньках в подъезде. Она пошла проводить меня. Я искоса поглядывала на нее и удивлялась, как в детстве, ее высоко поднятой голове, возносящейся над всеми очевидными несчастьями. Мне хотелось погладить ее, но я не осмелилась. Мне показалось: она стоит, как античная героиня, прикованная к скале, и беда, как вода, поднимается выше и выше, доходит до самых ее ноздрей, и оттого она так сильно тянет шею.

Точно угадав мои мысли, Света запальчиво произнесла:

Ничто не заставит меня отречься от моих взглядов. Ни за что!

Света, — осторожно спросила я, — а какие у тебя взгляды?

Подумать только, — воскликнула она, — как все возвращается на свои круги! Припомни, такой разговор у нас однажды был на чердаке. Куда ты потом притащила Уточкину, помнится.

И я спрашивала у тебя про твои взгляды?

Безусловно.

И что ты мне тогда ответила?

Ты нарочно делаешь вид, будто не понимаешь меня, — со знакомым раздражением сказала Света. — Ты ведь все прекрасно понимаешь. И меня осуждаешь. Да, получилось, что я вышла замуж за класс. За такое же бесцветное, агрессивное чудовище, каким был твой любимый «В». И живу с ним, с этим «В», потому что некуда деться, не умею я все это делать: квартиры разменивать, мебель делить. И ребенок его любит. А слез у меня уже нет, все выплакала, — сказала она и заплакала. — Примириться никак не могу. Не знаю, что делать. А надо сделать выбор. Будь он проклят, будь он проклят! — прошептала она. — Всю жизнь мне сломал, всю. Сломал.

И вот он умер, она ездит к нему на кладбище. Света стоит в автобусе среди толпы, со строго уложенной косой, в темно-синем платье, со строгими гладиолусами в руках, и люди стараются не толкать ее, смотрят на ее красивое лицо и гадают о ее жизни. Она едет и думает, что, как бы ее ни уговаривали друзья мужа простить Гришу, потому что тогда ей самой будет жить легче, она этого не сделает. Она будет выполнять свой долг, ездить на могилу, сажать маргаритки, чтобы сквозь них доросла до Гриши ее горькая правда, чтобы там, где он сейчас есть, он бы понял, что смял, раздавил, уничтожил ее жизнь, такую цветущую, вдохновенную, со стремительностью конькобежца летящую в будущее, с размаху ударившуюся в могильную плиту. Могилка ее мужа будет самой прибранной, самой нарядной на кладбище. Памятник закажет из мрамора, оградкой обнесет, но не простит. Никогда в жизни. Она сделала выбор.

© Полянская Ирина 1998
Оставьте свой отзыв
Имя
Сообщение
Введите текст с картинки



Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ»

© Неизвестная Женская Библиотека, 2010-2018 г.
Библиотека предназначена для чтения текста on-line, при любом копировании ссылка на сайт обязательна

info@avtorsha.com