Вход   Регистрация   Забыли пароль?
НЕИЗВЕСТНАЯ
ЖЕНСКАЯ
БИБЛИОТЕКА

рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


Назад
Лучше бы мне не встречать тебя

© Ганина Майя 1960

Вокруг был большой город, огненные дома, исчирканные переплетениями перегородок, шурканье шин по асфальту, неспокойствие воздуха от многих голосов, оттого, что спешат, текут смешивающимися потоками те, для кого была создана земля и все на земле. Пахло нефтью. Неподалеку шевелилось море, оно тоже пахло нефтью.

Я перешла улицу. Скрипел гравий, сухо постукивали друг о дружку листья, покачивалось море. Здесь было очень тихо, покойно — и к этому трудно было привыкнуть.

Я только что вернулась из одной командировки, торопясь, закончила какие-то дела дома, полетела в другую. В дороге рейс задерживался дважды из-за гроз, я опаздывала, и меня не покидало ощущение, что нужно спешить, нужно что-то быстро предпринимать. Однако мой поезд отходил утром, делать пока было нечего, к тому же в гостиницах не оказалось мест. Я не спала уже сутки, и эту ночь, очевидно, тоже предстояло провести без сна.

Я спустилась к морю и увидела неподалеку притушенные огни какого-то сооружения на воде. Вероятно, это и был морской клуб ДОСААФ — последняя моя надежда на ночлег. В освещенной будочке у трапа сидел сторож. «Мест нет», — ответил он. Я опустилась на скамью.

Сидела долго, прислонясь щекой к стене будочки, и, кажется, задремала. Надо мной зазвучали голоса, кто-то потрогал меня за плечо:

Пойдем.

Я поднялась. Мы снова перешли снующую огнями улицу и побрели переулками. Переулки то раздвигались, то снова суживались, чернея глухими стенами, под ногами слышался то асфальт, то каменные плиты, в просвете между домами покачивался месяц. Провожатый то и дело оборачивал темное лицо и быстро и горячо говорил что-то. На его худом плече болтался мой рюкзак.

Мы спустились по зацветшим лишайником каменным ступеням, толкнули низенькую железную калитку и зашагали садом. Кругом тихо пахли ночные цветы. Мне показалось, что все это я видела когда-то, быть может, в детстве, во сне. Эту медленность и тишину, эти переулки с глухими стенами, и белый острый месяц, и долгое, будто падение капли, звучание каменной плиты под ногой, эти ступени, зацветшие черным лишайником, и железную калитку, и сад, где цветы пахли тихо и сладко, как пахнут они только во сне или в сказках.

Впереди светился неярким окном домик, мой провожатый постучал, нам открыли. Я вошла в довольно большую, заставленную громоздкими вещами комнату и сразу почувствовала, что тут много детей. Слышалось сонное бормотание, всхлипы, вздохи — нежное, как воркование лесных горлинок. Было душно, пахло пеленками и каким-то лекарством. Напротив двери стоял стол, над ним низко светила, прикрытая газетой, вместо абажура, лампа. Открывшая нам женщина смотрела на меня.

Поставь чай, — сказал провожатый.— Эта девушка будет ночевать. Пусть спит на кровати, а ты ложись с детьми. — И добавил что-то на своем красивом, с глубокими долгими гласными, языке.

Садись, — сказала мне женщина.

Я села и взглянула на того, кто привел меня сюда. Сухое лицо с черными быстрыми глазами и седой щетиной на выступающем подбородке, маленькие темные руки с узкими ладонями и черными сплетениями вен на запястьях. Он горячо объяснил мне, почему он не мог оставить меня ночевать на улице, я слушала и улыбалась, чувствуя доверие и нежность.

Он выпил стакан чаю и ушел. Женщина поправила что-то на широкой низкой постели, потом позвала меня, потушила свет. Когда она исчезла за шкафом, бормотанье, всхлипы и недовольное скрипенье стало громче, будто завозились голуби, которых потревожили ночью. Я крепко и сразу уснула, проснулась от стука в окно и никак не могла вспомнить, где нахожусь.

Парень работает на канале Туркменском. Мастером. Мать заболела, домой едет, в Уджары,— услышала я голос хозяина дома. — Поставь чай, не может же человек, как бродяга, спать на скамейке. Много теперь дорог у людей, все едут...

Послышался еще чей-то голос, спокойный, с медленными интонациями, потекли гортанные согласные и горловые глубокие гласные.

К душному, тяжелому воздуху прибавился керосиновый чад, на потолке заколебалось оранжевое пятно и трепетные тени фитилей. Скоро чайник тоненько засипел, звякнула ложка о стакан. И снова я заснула, будто провалилась куда-то.

Кровать тихо качнулась, кто-то опустился рядом, обдав меня горьковатым сухим запахом сожженной солнцем одежды. Моей спины коснулось чье-то плечо и тут же отодвинулось. Я настороженно напряглась, сон сразу пропал.

Было очень душно и жарко, за шкафом копошились, постанывая во сне, дети, громко дышала хозяйка. Я слышала сухой запах чужой рубахи и думала о том, что на улице сейчас предрассветная серость и холодок, что цветы закрылись и в саду пахнет нефтью, которую доносит утренний ветер с побережья, где темнеют ряды вышек, мерно постукивают насосы, бесконечно идет по трубам густая нефть, и нет среди этих вышек ни одной живой души, как на луне.

Окно стало серым, в саду загомонили птицы, и вдруг донесся шум от проехавшей машины. Там, за этим садом, за этими тихими переулками, уже шла обычная, торопящаяся бесконечно жизнь.

Человек рядом со мной не спал. Он был очень молод, я чувствовала это по тому, как напряженно и скованно он лежал, чуть касаясь моей спины плечом. Наверное, у него были черные густые волосы, черные глаза и маленькое сильное тело, как у большинства мужчин из его народа. Ботинки у него были запылены и стоптаны, а рубаха выгорела на солнце.

Вчера еще он бегал и хлопотал о чем-то среди серых раскаленных песков, сегодня он узнал, что заболела мать, поехал к ней, и мы встретились.

В комнате возникли очертания вещей, проступил рисунок на обоях. Опять проехала машина.

Жизни наши приостановились на мгновение здесь, в этой комнатушке, но утром мы, торопясь, разойдемся, не разглядев, не запомнив друг друга, и никогда больше не увидимся...

Мне приснился начальник того строительства, куда я ехала. У него, как и у моего соседа, были такие же запыленные ботинки и сожженная солнцем рубаха, которая сухо пахнет верблюжьей колючкой, соляркой и пóтом. Начальник хмурится, смотрит мимо меня и говорит, торопясь: «Резину, резину, горит на этих камнях резина, как на быстром огне. Машины разуты!..» И я, тоже не глядя на него, быстро записываю про резину, про запчасти, и про трос, и про две бочки солярки, которые надо перебросить с дальнего склада...

Я вздрогнула, проснулась, села. Сосед мой тоже сидел на кровати, тер ладонями наголо обритую голову.

Про резину — это вы? — сказал он.— Спросонок не пойму никак: вы, я...

У него были озабоченные светлые глаза и древние длинные ресницы. Он долго посмотрел на меня и улыбнулся:

Как спали?.. Добрые люди хозяева, хорошо...

У него был какой-то замурзанный рюкзачишко, который он бросил на плечо, и легкие сандалии на маленьких босых ногах. Он оглянулся, когда закрывал дверь.

Поезд уходил через три часа, мне тоже пора было собираться. Пришел хозяин, мы стали с ним пить чай, он смеялся, слушая мои рассказы, я смеялась, слушая, что рассказывал он. Хозяйка шила в углу на машинке, дети спали. Я вспомнила озабоченное лицо своего невольного соседа, и мне хорошо и немного грустно было думать о нем.

Рядом с домом был мощенный камнями дворик и ступени в сад. Сад оказался маленьким, за ним виднелась улица, на улице торопились люди и проезжали машины. Пахло нефтью. Запаха цветов не было слышно.

Солдат спит впрок, я тоже, едва добралась до своей плацкартной полки, заснула, положив под голову рюкзак, закрывшись плащом. Подрагивала скамья, такали колеса: та-та-та — стык, стык, стык: на каждое «та» отсчитывалось по двенадцать с половиной метров рельсов и восемь миллиметров зазора. Уходили, пропадали для меня навсегда прекрасные места, неузнанные, и, может быть, очень нужные люди. Я спала.

Кто-то подергал меня за ногу.

Сестра, вставать пора! Разговаривать будем...

Мне не понравился тот, кто сказал это. Нехорошее у него было лицо, пьяная ухмылка. Я вскочила. Вдруг человек, лежавший на верхней полке, откинул куртку, приподнялся и громко произнес что-то. Пьяный ответил. Снова потекли гортанные согласные и глубокие гласные — загадочная чужая речь, загородочка, отделяющая один народ от другого. Потом пьяный ушел. Мой заступник улыбнулся, положил подбородок на свешенный локоть, сонно прикрыл глаза своими древними ресницами.

Опять встретились,— сказал он.

Я на следующей станции схожу.

Он молча кивнул и продолжал смотреть на меня, улыбаясь. Редкая тень от ресниц падала на его небритые худые щеки, и были неожиданны и не нужны эти прекрасные ресницы на его лице.

Скоро проводник отдал мне билет, я надела рюкзак.

До свидания... Наверное, уже больше не увидимся.

Погодите... — Он протянул руку и мягко поправил на моем плече завернувшуюся лямку рюкзака. — Вот... — Он улыбнулся. — До свидания. Желаю удачи. С резиной, с запчастями, с тросом, с соляркой... Со всем.

Он не мог сойти со мной, я не могла с ним остаться. Лучше бы мне не встречать его.

Потом я сошла на большой станции, и вокруг снова был город, огненные дома, шурканье шин по асфальту, неспокойствие воздуха от многих голосов, оттого, что текли смешивающимися, перекрывающимися, торопящимися потоками те, для кого была создана земля и все на земле. Но они не в силах были ни замедлить, ни остановить свое движение, даже если бы им очень хотелось этого. Даже если бы это было им необходимо.

© Ганина Майя 1960
Оставьте свой отзыв
Имя
Сообщение
Введите текст с картинки


Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ»
© Неизвестная Женская Библиотека, 2010-2021 г.
Библиотека предназначена для чтения текста on-line, при любом копировании ссылка на сайт обязательна

info@avtorsha.com