Вход   Регистрация   Забыли пароль?
НЕИЗВЕСТНАЯ
ЖЕНСКАЯ
БИБЛИОТЕКА

рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


Назад
Ливень.Глава II. Мальчик, который моет посуду

© Романова Наталья 1972

Птицы? Нет. К птицам я почему-то равнодушна. И темы по птицам неинтересные. Часами тупо сидеть в кустах и следить, что носят в клювах самки своим птенцам.

Рыбы? Рыбы интереснее. Но к ихтиологам стыдно идти. На последнем занятии сказали, что вообще-то я девочка ничего, только все рыбы у меня щучки. Это правда: я, сколько ни билась, так и не научилась различать рыб.

Остаются земноводные. Да, лягушку с тритоном не спутаешь. Какие темы по земноводным? Николай Иванович ничего не сказал о темах.

Пойти на Верхние дачи поговорить с ним? А по дороге зайти на почту: может, от мамы письмо пришло?

Письмо есть, только не от мамы, а от Виктора. На конверте вместо обратного адреса нарисован котенок. Это значит, у Витькиной кошки снова родились котята и их надо раздавать. За три года мы с Танькой раздали тридцать шесть котят.

Здравствуй, Ирочка!

Твое письмо получил вчера и до сей поры не могу поверить, что ты смогла вместить на семи страницах столько невероятной глупости. Извини меня, но я постараюсь, насколько возможно, доказать тебе это. Буду приводить твои, так сказать, этапные фразы и отвечать на них.

1. «Не понимаю, зачем ты называешь меня «свет Григорьевна», когда я вовсе не Григорьевна. Что ты этим хочешь сказать?»

Ира, дорогая, да я ничего этим не хотел сказать, кроме того, что сказал. Мне нравится называть тебя «свет Григорьевна», и я не знаю, что в этом может быть обидного. Называю же я Таню «букой», и она не обижается. А ты называешь меня «рептилией». А когда я имею удовольствие с тобой общаться, по сто раз говоришь мне «дурак», уверяя, что это твое самое ласковое слово. Но будет об этом. Теперь перейдем ко второму.

2. «Что же ты обо мне думаешь, как о будущем ученом, если считаешь, что я должна выбирать кафедру в зависимости от того, какую кафедру выбрали мои друзья?»

Либо я в своем письме действительно неясно выразился, либо ты не приложила никаких усилий, чтобы понять то, что я хотел высказать. Перед тем как послать тебе это злополучное письмо, я лежал и вспоминал, как я, ты и Таня поступали в университет, как мы жили на первом курсе в Чашникове. И мне стало жаль, что практику второго курса проходят по кафедрам! Я пожалел (ну может человек пожалеть? Неужели за это на него должно обрушиться, то, что обрушилось на мою бедную голову), я пожалел, что ты не пошла на кафедру биохимии вместе с Таней, вместе с половиной нашей группы и вместе со мной, в конце концов! И что ты на практике сейчас не в Москве вместе с нашими, а в Звенигороде с малознакомыми тебе людьми. И ты же сама писала мне, что скучаешь по группе. А если говорить серьезно, то я уверен, что ученый из тебя выйдет хороший, но на кафедре высшей нервной деятельности ты не останешься.

3. О сестрах.

Я написал, что у меня теперь есть две сестры: ты и Таня. Что я имел в виду?

Ты и Таня ко мне очень хорошо относитесь. Считаете ли вы себя моими товарищами или нет, не знаю. Но я могу видеть как в Тане, так и в особенности (говорю без лицемерия, зачем мне оно нужно?) в тебе хорошего товарища. Если тебя это возмущает, что ж, извини, я тебе об этом больше не буду говорить. Эх, свет Григорьевна! Как бы я разгромил тебя, если бы мы не переписывались, а разговаривали.

Маме кто-то все-таки сообщил, что кость неправильно срастается и меня снова положили в больницу. Безобразие, ведь она в такой ответственной командировке.

Ну, пока. Желаю тебе разубедиться в своих выводах и сделать хорошую работу.

Жду ответа в твоем духе: испепеляющего.

Представляю, какие у тебя сейчас глаза! Наверное, вот такие.

Дальше нарисованы огромные, круглые, возмущенные глаза и надпись:

Глаза самые что ни на есть характерные для Ирины свет Григорьевны.

Виктор.

Лаборатория земноводных расположена в одноэтажном деревянном доме на Верхних дачах, Николая Ивановича в лаборатории нет. У окна за столом сидит студент.

Вы не знаете, где Николай Иванович?

Скоро будет.

Сажусь, жду.

Чашниково. Да, это было в прошлом году в это же время. Витька определял нам с Таней растения. Он их здорово знал. Называл любое по-латыни без всяких определителей. А над русскими названиями задумывался. Из-за него до сих пор я не умею пользоваться определителем.

«Представляю, какие у тебя глаза…» Дурак… «Если говорить серьезно, ученый из тебя выйдет хороший». А я не то что работу сделать, темы еще никак не могу выбрать. На работу дается всего девять дней. Это действительно очень мало. Как зовут этого парня? Он, кажется, из бывшей третьей группы. Рассматривает головастиков под лупой. Наверное, взял работу по земноводным.

Простите, вы не знаете, какие темы у Николая Ивановича?

Нет, не знаю.

Вы еще не разговаривали с ним о темах?

Николай Иванович сказал, чтобы я сначала научился по определителю различать головастиков.

А это сложно?

Не очень.

Научите меня. Только… как вас зовут?

Сева.

А меня Ира.

Пересаживаюсь к лупе. Смотрю на головастика. Головастик лежит на спине.

Головастиков различают по числу рядов роговых зубчиков, — объясняет мне Сева. — У этого головастика четыре ряда, значит, это головастик травяной лягушки. А если бы здесь было три, то это был бы головастик озерной лягушки.

И все?

Все.

А для чего эти зубчики?

Это «молочные зубы» головастика.

У вас здесь только головастики травяной лягушки?

Да.

Можно, я еще посмотрю на какого-нибудь головастика?

Головастики плавают в кристаллизаторе. Это большой стеклянный сосуд. Вылавливаю одного головастика и кладу на часовое стекло. Часовое стекло действительно похоже на стекло от карманных часов, только оно несколько больше и сильнее вогнуто. Головастик кружит по часовому стеклу, и я никак не могу препаровальной иголкой перевернуть его на спину.

Такого трудно перевернуть. Надо было взять головастика побольше. Отлейте воду и переворачивайте двумя иголками.

Головастик скользит под иголками. Наконец перевернулся. Считаю: раз — ряд, два — ряд. Головастик отсвечивает. Больше рядов не видно. Верчу зеркальце лупы и направляю свет по-другому. Опять считаю: раз — ряд, два — ряд. Нет, здесь только два ряда, а не четыре.

Сева, а у этого головастика почему-то только два ряда зубчиков, а не четыре, как вы сказали, должно быть у головастиков травяной лягушки. Смотрите. — Я отодвигаю голову от глазка лупы и придерживаю рукой часовое стекло, чтобы головастик не исчез из поля зрения. (Сева нагибается, смотрит в глазок.) Видите?

Вижу.

Может быть, в этом кристаллизаторе головастики не только травяной лягушки?

Нет, Николай Иванович сказал, только травяной лягушки.

Как странно: я просматриваю одного за другим головастиков — у всех разное число рядов. И вдруг мне в голову приходит очень простая мысль.

Здесь плавают головастики разных возрастов! Поэтому и число рядов зубчиков у них тоже разное. Но тогда… Тогда существующий определитель не годится. Им нельзя пользоваться.

Сева! Великолепная тема для самостоятельной работы: составить определитель головастиков с учетом их возраста. А что? Посоветуйтесь с Николаем Ивановичем, может быть действительно вам стоит взять такую тему?

Удивительно! Этот парень все время смотрит вниз, может быть он недоволен моим внезапным вмешательством?

Что ж, можно взять и такую тему, — отвечает Сева, — только тогда уж вместе с вами…

Тема Николаю Ивановичу понравилась. Оказывается, он так и предполагал: стоит покопаться в головастиках, и тема родится сама собой. Он только посмеялся, что мы собрались составить определитель головастиков за девять дней. Сказал, если мы успеем описать развитие только головастика травяной лягушки, и то это будет очень ценно.

Развитие травяной лягушки, начиная от икры и кончая взрослой особью, мы с Севой разбили на пятнадцать стадий. Каждую стадию решили описывать и зарисовывать. Два дня рисовали вместе. Одни стадии рисовал Сева, другие я. Но потом Сева сравнил рисунки и свои разорвал. И вот уже три дня я рисую одна. Сижу целыми днями. Только утром мы ходим, ищем по прудам икру травяной лягушки. У нас нет ранних стадий.

Я рисую очень медленно, и мне кажется, что Сева недоволен моими темпами. Сам рисовать отказался, а от меня хочет, чтобы я рисовала и хорошо и быстро. А я быстро не умею. Если бы Сева переделывал, как я, каждую линию по двадцать раз, уверена, он рисовал бы ничуть не хуже меня. Но может быть, мне только кажется, что он недоволен! Вообще его трудно понять. Он как-то больше со мной молчит. Я сначала думала, что он вообще такой скучный и молчаливый. Но тут есть девочки из его группы, он с ними проводит все вечера, и, по-моему, довольно весело. Сегодня утром у меня с Севой из-за них произошло даже небольшое столкновение. Дело в том, что, когда я вместе с Севой прохожу по территории биостанции, эти «Севины девчонки» просверливают меня глазами. И мне ужасно неловко, что я тащусь каждый раз за Севой сзади. Ведь если бы не работа, я бы не ходила. Очень надо! Сегодня утром, когда мы входили на биостанцию, я опять увидела, как «Севины девчонки», завидев меня, стали подталкивать друг друга локтями. Тогда я сказала Севе, что на территории биостанции он должен ходить со мной рядом. Завтра мы опять пойдем за икрой и сколько еще будем ходить, неизвестно. Если мы не найдем икры, то работу нельзя будет закончить. У нас есть семь последних стадий, а семи первых нет. Сейчас я рисую четырнадцатую стадию и уже совершенно замучила головастика. Через серебристо-зеленый покров живота у него золотистой спиралью просвечивает кишечник. Это надо нарисовать, а у меня не получается. Стираю, рисую, опять стираю. И так уже четыре часа подряд.

Для того чтобы головастик лежал на спине неподвижно, надо, чтобы он лежал почти совсем без воды. Через каждые пятнадцать минут я даю головастику «отдохнуть»: наливаю в часовое стекло воду. Несколько минут головастик плавает. Потом я снова сливаю воду, переворачиваю его на спину и продолжаю рисовать.

К вам можно?

К Севе пришли девочки из его группы.

Ира, тебе письмо. Сева, ты выйдешь с нами?

Сейчас. Только вот домою.

Что это, как мы ни придем, ты все моешь часовые стекла?

Сева краснеет. Оставляет часовые стекла, выходит.

Письмо от Тани.

Ирочка!

У меня все ужасно. Хотела к тебе приехать, но эта практика такая трудная, что мы сидим в университете с утра до вечера. Может быть, ты приедешь в Москву? Витька прислал мне письмо. Я в нем ничего не понимаю. Пишет о каких-то сестрах. Я ему написала письмо. Но не отослала! Буду ждать твоего решения. Только отвечай скорее! В письме я написала о своем отношении к нему (ты знаешь каком) и чтобы он ответил, как он относится ко мне и к тебе. Отсылать мне письмо или нет? Правильно посоветовать можешь только одна ты.

Жду ответа. Обязательно. Поняла?

С твоим Севой я один раз в прошлом году разговаривала. В коридоре. Долго. Он мне не понравился. По-моему, много о себе мнит. Жду ответа. Срочно!

Таня.

Входит Сева.

Ира! Два часа назад на Сером озере видели икру!

Надо идти. Но я должна дорисовать. Ты пока соберись. Хорошо?

Лупу брать?

Да. И часовые стекла не забудь.

Тебе банка эта еще нужна?

Нет. Но вода нужна.

Воду я солью в кристаллизатор. А ведь действительно я только и делаю, что мою у тебя посуду.

Знаешь что! — Я отрываюсь от лупы. Смотрю Севе прямо в глаза. — Мне очень интересно, зачем эти девочки приходят сюда каждый день?

Сева краснеет. Очевидно, у него близко расположены кровеносные сосуды.

Серое озеро. Я сижу на берегу. А Сева в болотных сапогах бродит по воде. Болотные сапоги высокие, доходят ему до бедер. У верхнего края сапог сбоку есть петли. Ремень, продетый в петли и стянутый в поясе, не должен давать сапогам спускаться. Но Сева почему-то ремень не надевает. А чтобы сапоги не спускались, петли держит в руках. Спотыкается: руки заняты и равновесие удержать трудно. Икры нет.

«Моет посуду». Я же не заставляю его мыть. Я сама могу великолепно вымыть эти несколько часовых стекол. Дело не в этом. Дело в том, что я рисую, а ему нечего делать. Но я в этом не виновата… Он сам отказался рисовать. И мы в конце концов будем еще вместе писать эту работу.

Сева все ходит и ходит. Может, девчонки подшутили над ним и здесь нет никакой икры? Что они в нем нашли? Сутулый, неловкий. Глаза, правда, красивые, но тоже странные — слишком сосредоточенные. И потом, их же не видно, он всегда смотрит вниз. Ну, Галя, понятно, в него влюблена. Вероятно, из-за этого она такая прибитая. А другие? Правда, может быть, они приходят к Севе ради Гали. Меня же таскала Танька за собой всюду, где можно было встретить Виктора.

И все-таки я их не понимаю. Ведь Сева еще совсем маленький. Кажется, он шестнадцати лет поступил в университет с золотой медалью. Сын членкора и правнук академика. Теперь я хоть знаю, почему девчонки между собой называют его «правнук». Несчастный Сева — все его как-нибудь называют. Я его про себя называю «Редибунда» — это по-латыни «озерная лягушка». А все потому, что я в последнее время либо смотрю в лупу на головастиков, либо на Севу, и мне уже кажется, что рот у Севы тоже образовался из рядов роговых зубчиков. Я один раз себе это вообразила и теперь никак не могу от этого отделаться. Танька говорит, что когда я чем-нибудь занимаюсь, то уже ничего другого вокруг не вижу. Она меня так и называет: «Абажуркин», «Форточкин», «Пятеркин», а сейчас я, наверно, «Рисовалкин».

Вчера случайно зашел разговор с Николаем Ивановичем о кафедрах. Почему я пошла на ВНД — кафедру высшей нервной деятельности? Я ответила: чтобы изучать механизмы процессов. Он мне возразил: тогда уж лучше было пойти на биохимию. Я услышала про биохимию и взорвалась. Сказала: хочу заниматься животными, а не выжимками из них. Глупо так вышло. Николай Иванович, наверное, решил, что я просто дура. Жаль. Он такой замечательный ученый. К нему на лекции ходят студенты со всех кафедр.

Не понимаю, почему все так против кафедры высшей нервной деятельности? Витька уверен, что я не останусь на этой кафедре. Один папа доволен моим выбором. Он считает, что на этой кафедре все мои способности найдут применение: во-первых, научное мышление, которое он открыл у меня еще в девятом классе; во-вторых, по его мнению, я хотела стать актрисой из любви к психологическому анализу. В-третьих, пригодится моя изобретательность. Я действительно изобретательна. Последним моим изобретением была форточка в Витькиной комнате. Я прибила к оконной раме палку с веревкой на пружине. Надо было потянуть за веревку, а потом отпустить. Палка ударяла в форточку, и форточка открывалась. Это я сделала до того, как Витьку забрали в больницу. Он лежал дома один, и ему нельзя было подниматься.

А вот в работе с головастиками изобретать мне ничего не пришлось. Может быть, изобрести способ нахождения икры? Ведь без икры работу нельзя закончить.

Икра! Икра!

Вскакиваю. Хватаю банку. Бегу. Сева стоит недалеко от берега. Но протянуть руку за банкой не может: в левой руке у него ветка, на которой икра, а в правой петли от сапог. Что же делать? Сбрасываю туфли.

Здесь тина.

Надеваю туфли, бегу в лес. К длинной палке поясом от платья привязываю банку. Бегу обратно, протягиваю палку. Банка опускается на воду прямо у Севиной руки.

Зародыши в икринках разные: круглые, овальные, продолговатые. Это оттого, что они развиваются. Вокруг каждого зародыша большой шар прозрачной слизи.

Вылупившиеся головастики похожи на коротенькие сухие палочки. Присосками они прикреплены к листьям.

Прямо с листьями Сева вложил их в банку.

В Шарапово! — кричит Сева.

В Шарапово! — кричу я.

И мы мчимся в Шарапово пить квас. Где это Шарапово, мы не знаем, знаем только, что Серое озеро находится на пути.

Церковь. Она стоит слева от дороги. Она наполовину разрушена. Возле церкви десяток могил с плитами и крестами.

Смотри — наши фамилии, — говорит мне Сева, указывая на два креста.

Я смотрю на кресты. Да, на одном кресте написано — Морозова, на другом — Голицын. Поразительно!

Послушай, Морозова, по-моему, они были соавторами.

И Морозова перегрызла Голицыну горло?

Не исключено. Вот что, Морозова, давай залезем на колокольню и посмотрим, где наконец это Шарапово.

Шарапово, оказывается, совсем рядом, за крохотным леском. С колокольни оно хорошо видно. Даже будка, в которой продают квас. Только будка закрыта. У Севы по-детски надутое, обиженное лицо. Словно кто-то ему назло закрыл будку. И чего мы потащились в это дурацкое Шарапово! Обратно теперь, наверно, километров пятнадцать идти.

Хоть бы колокола на этой колокольне были.

Зачем тебе колокола? — удивляюсь я.

А у меня с детства мечта — ударить в колокол.

Обратно идем рядом. Может быть, возымела действие моя утренняя просьба? Сева беспрерывно говорит. Обсуждается все на свете. Музыка, биофизика, литература, математика. И вдруг совсем неожиданно:

Николай Иванович считает, что ты прирожденный эмбриолог.

Да ну! А еще что он считает?

Еще он считает, что ты витаешь в небе и тебя надо спустить на землю.

Я готовлюсь к докладу. Готовлюсь, лежа на кровати. Я устала. Два дня назад я наконец закончила все рисунки, и мы начали писать работу. Писали целыми днями с утра до ночи. Измучилась я с Севой ужасно. Но что такое Сева, я, кажется, наконец поняла. Он способный мальчик, все схватывает на лету и поэтому привык прыгать по верхам, ни во что глубоко не вникая. Когда мы писали доклад, я переделывала каждую фразу по тридцать раз, добиваясь точности выражений и ясности мысли. Севу это возмущало. Видите ли, он бы один написал весь доклад за двадцать минут. По его мнению, эта тема не стоит такой затраты сил и времени. А я считаю, что в любом, самом незначительном явлении можно найти все законы жизни. Надо только уметь искать. У Севы же на это нет терпения. Вчера я узнала, что Сева хорошо играет. Музыкальное училище даже рекомендовало его в Консерваторию. А он не пошел. Решил, очевидно, ограничиться мечтой о колокольном звоне. Папа говорит, что из людей, способных ко всему на свете, часто ничего не выходит.

Но работа все-таки получилась у нас как будто ничего. Даже Сева, прочитав сегодня, сказал: «Здорово!» Теперь самое главное — завтра сделать хорошо доклад. Конечно, Сева считает, что это неважно: работа сама за себя должна говорить. Но Сева может считать все, что ему хочется. Доклад буду делать я. Сейчас из всего написанного я его скомпоную и потом выучу наизусть.

Она здесь!

Оборачиваюсь. В дверях палатки Севины девочки. Они пришли за мной. Я совсем забыла. Сегодня на семь часов назначен общий сбор: упаковка лекарственных трав. Что же делать? Я и так не успеваю подготовиться к докладу.

Зачем тебе готовиться? — говорит мне Галя. — У тебя же есть Сева. Он еще ни к одному докладу никогда не готовился. Севе не надо готовиться.

Какое счастье, что я уже ни в кого не влюблена. Я хотя бы вижу людей такими, какие они есть. А не выдумываю их, как когда-то выдумала Кирилла.

Хорошо, я сейчас приду.

Дверь палатки снова загибается. В палатку кто-то входит. В пышном платье, с огромной сумкой… Так это же моя Таня!

Здравствуйте, девочки! Как у вас тут чудесно! С Москвой не сравнишь!

Таня подходит к моей тумбочке и начинает вынимать из сумки какие-то банки, кульки, свертки.

Это все мытое, ешьте, девочки. Черешня мелкая, но вкусная. Клубника мятая, но тоже ничего. От ягод не полнеют. Вы тут, наверно, тоже перестали есть? Как, разве вы не знаете, что к Международному фестивалю молодежи все москвички решили похудеть? Поэтому ничего не едят. И волосы начали отращивать. А я уверена, что мода к будущему году изменится и все иностранки приедут в Москву бритые.

Один из свертков Таня быстро прячет под мою подушку.

Это тебе. Потом посмотришь. Кстати, твоя Люба тоже волосы отращивает.

Ты ее встретила?

Да. С полной сумкой брюссельской капусты. Оказывается, Макс ужасно любит есть, особенно брюссельскую капусту. А кроме того, у них много новых удивительно интересных друзей, и все они тоже любят брюссельскую капусту. Кривляка все-таки твоя Люба. И я уверена, что она выдумывает, будто не может петь, потому что у нее горло болит. Просто она прекрасно понимает: никакая певица из нее не получится.

Перестань! Как ты можешь?

Она говорит, ты нашла ей врача, который обещает укрепить ее прелестный голосок? Зря ты это сделала. Вот увидишь, она всю жизнь провозится с врачами, а в результате останется вообще без специальности. Ладно, проводи меня. Я приехала всего на пятнадцать минут на машине Федорова. Федоров остается, а машина идет обратно.

Федоров приехал? Значит, он будет на докладах!

Это говорит Галя.

Девочки, не бойтесь, — успокаивает Таня. — Федоров абсолютно прелестный дядька. Я сегодня не думала ехать. Ведь уже поздно. А остаться на ночь я не могу. У нас с утра занятия. Я хотела завтра приехать. Но Федоров ходил по всему биофаку и спрашивал, кому нужно в Звенигород. Всю дорогу он шутил и рассказывал анекдоты. Не предполагала, что академики такие. Ира, пойдем к машине, а то она уедет без меня.

Выходим все вместе. Девочки идут в одну сторону, а мы с Таней в другую. Я думаю о Любе и о Тане. Я давно уже поняла, что Таня просто ревнует меня к Любе. И в школе ревновала. Неужели же она никогда не вырастет и не поймет, что это глупо?

Я от тебя ничего не получила, — говорит Таня.

И только тут я вспоминаю, что должна была написать Тане свое мнение о ее письме к Витьке. Как же это я забыла? И вот она примчалась в такую даль на пятнадцать минут.

Ладно, я сама все решила и сегодня утром отнесла Витьке в больницу это письмо. И вот ответ. Прочти.

Таня протягивает мне листок. Почерк Витин.

Таня, мне трудно сразу ответить на твое письмо. А ты внизу ждешь. Скажу пока только одно. Ты же знаешь, что ты моя бука. Ну а Ира, она просто очень хорошая девочка, и я ей очень за все благодарен. Скоро увидимся.

Виктор.

«Благодарен…»

Ну что ж, Таня, по-моему, все великолепно.

Правда? Ты так считаешь? Мне самой понравилось. А если уж ты говоришь!.. Знаешь, я в прошлое воскресенье, когда была у Витьки в больнице, разговаривала с ним о тебе. Рассказывала про Севу и про твоих головастиков. Мне было интересно, как он отреагирует. Он слушал, слушал и очень серьезно вдруг сказал, мне даже понравилось: «Ира далеко пойдет».

Да?.. Что-то я хотела тебе сказать. Вот что. Приедешь в Москву, позвони моей маме. Скажи, что ты здесь была и что у меня все хорошо. Гудок. Это тебя. Идем.

Подходим к машине. Прощаемся.

Я тебя люблю. Слышишь, Ирка? Хотя ты здесь совсем какая-то не такая… Зря я тебе показала письмо.

Не говори чепухи. Я просто волнуюсь, потому что не успеваю подготовиться к докладу.

Ладно, не сердись. Накрути волосы и выспись. Завтра, я уверена, ты им покажешь. — Таня садится в машину. — Я тебе под подушку положила шоколадку. Не засни на ней.

Машина отъезжает. Я стою одна…

Я думала, у меня есть друг… брат. Конечно, и совсем чужому можно помочь, когда он болен. Но ведь мы с Витькой дружили три года. И как дружили… Мне он писал, что я для него — сестра. А оказывается, он мне просто за все благодарен.

Попросить, что ли, Севу сделать доклад?

Четыре стола вынесены из столовой на улицу и составлены вместе в один узкий длинный стол. Вдоль стола справа и слева в несколько рядов поставлены скамейки. Народу много. Пришли не только студенты и преподаватели зоологических кафедр, но и ботанических.

В конце стола сидит академик Федоров. Прямо против него у другого конца стола стою я.

Докладываю. Докладываю уже минут пять. Говорю хорошо. Чувствую, что хорошо, по тому, как слушают. Недаром я хотела стать актрисой. Сейчас играю докладчика. Текст выучен наизусть, но говорю я его так, словно мысли рождаются на ходу. Говорю то быстро, то медленно. Важные места выделяю голосом, второстепенные пробегаю. Иногда останавливаюсь, задумываюсь.

Седьмая стадия. Стадия хвостовой почки… Роговых зубчиков нет… Восьмая… глаза только начинают…

Описывая стадию, я показываю рисунок. Затем пускаю его по рядам.

Девятая стадия… На этой стадии надо особо подчеркнуть, — я понижаю голос и отчетливо произношу каждое слово, — подчеркнуть перемещение анального отверстия.

Я переиграла? Нет, кажется, никто не обратил внимания.

Смотрю на Федорова. Он еле сдерживает смех.

Девятая стадия… Десятая стадия…

Больше я уже ничего не подчеркиваю.

Заключительное слово. Его делает Федоров. Одну за другой он разбирает работы… Дошел до нашей.

Разрешите сделать маленькое отступление. Я только что спросил у Николая Ивановича, каким образом авторами этой работы была обнаружена ошибка в определителе головастиков? Оказывается, совершенно случайно — в процессе определения. Вы представляете себе, сколько людей до них пользовались этим определителем и ничего не заметили, прошли мимо такой, как теперь кажется, бросающейся в глаза ошибки. Что это значит? Это значит, исследователь должен быть всегда, в любой мелочи внимателен и наблюдателен.

Теперь о самой работе. Она оставляет приятное впечатление. Хорошо сделаны рисунки. Интересно выбраны стадии. И доложена она была… вдумчиво. Надо сказать прямо: докладчик мне понравился.

Меня кто-то толкает в спину, кто-то в бок, наступают на ноги. Я никого и ничего не вижу. Смотрю под стол.

Следующий доклад посвящен вопросу…

Все. Все… Но буду пока ни на кого смотреть. Так посижу. Чей доклад теперь разбирает Федоров? Кажется, Севиных девочек. Хвалит? Да. О чем-то я хотела подумать… Что-то было важное. Не помню. Надо слушать Федорова. Вспомнила. Казалось важное, а это вот что: завтра начну работу по ботанике. Тоже девять дней. Как странно бывает: я слушаю Федорова и ничего но слышу. А хорошо, что будет практика и по ботанике. Почему-то очень хочется сейчас еще что-нибудь здесь делать. Теперь уже есть опыт. Рисовать опять буду… И работать, работать. Это главное… Когда кончатся доклады, надо выпустить головастиков в пруд… и убрать лабораторию, там развал. Федоров говорит о Голицыне? Ничего не понимаю. При чем тут Сева? Ведь речь идет о докладе девочек. Ах, вот что: у Севы статья напечатана в каком-то сборнике. Ну и что же? То есть… я этого, конечно, не знала, но я не понимаю другого: при чем тут девочки? Нет, надо очнуться и слушать. Все. Слушаю.

Очевидно, студентки взяли такую тему, — говорит Федоров, — потому что их увлекли интересные проблемы, поставленные в статье Голицына. Вот жаль только, что не были учтены сроки выведения птенцов. Полагаю, в дальнейшем…

Я сижу на опушке леса. Читаю Севину статью, о которой говорил Федоров. Она напечатана в академическом журнале.

Действительно, после такой работы наша работа о головастиках должна была показаться Севе чепухой. Неужели он знает столько языков? Здесь библиография на пяти языках. Если бы у меня была такая статья, представляю, как бы я о ней всем растрещала. А он?.. А он скромно мыл посуду. Надо же суметь такого Севу заставить только мыть посуду. И он ничего. Ничего?.. Я, кажется, все начинаю понимать: он смеялся надо мной. Все это время просто смеялся. Увидел мое нахальство, отстранился от всего и решил посмотреть, что из этого выйдет. А теперь? Ведь работу Федоров похвалил?.. Работу похвалил — общую с Севой работу. А надо мной смеялся. Конечно, тоже смеялся. «Понравился докладчик!» — это же тонкий юмор академика. Почему-то больше ему никто не понравился. Одна я понравилась. Еще бы: с таким пафосом изрекла про анальное отверстие. Какой позор!

Сева идет с банками. С двумя. В банках головастики. Ищет меня, чтобы идти на пруд? Подошел. Увидел раскрытый журнал со своей статьей. Взял у меня из рук сборник, закрыл.

Идем.

Глаза смеются? А кто их знает, может, и смеются. Беру одну банку.

Пруд. Сева выпускает головастиков из своей банки. А я сижу на песке. Пруд этот какой-то треугольный. С двух сторон деревья. А с третьей нет.

Сева возвращается.

Давай твою банку.

Нет. Этих я сама выпущу.

Прислонился к дереву.

Сева, я хочу тебя спросить. Только ответь правду.

Да.

Что ты обо мне думаешь?

Сева молчит. Как всегда, он смотрит вниз. На траву. А я смотрю на Севу и мимо него. На деревья.

Ты удивительная… Я таких не встречал.

Встаю. Беру банку. Иду к пруду. Нагибаю банку и подставляю под банку руку. Головастики, попав на мою ладонь, сначала кружат в ней, а потом соскальзывают в пруд. Они прохладные, нежные, пузатые.

© Романова Наталья 1972
Оставьте свой отзыв
Имя
Сообщение
Введите текст с картинки


Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ»
© Неизвестная Женская Библиотека, 2010-2021 г.
Библиотека предназначена для чтения текста on-line, при любом копировании ссылка на сайт обязательна

info@avtorsha.com