Вход   Регистрация   Забыли пароль?
НЕИЗВЕСТНАЯ
ЖЕНСКАЯ
БИБЛИОТЕКА

рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


Назад
Печкины деньги

© Коваленко Римма 1990

Хозяйка говорила про Лильку:

Георгий ее в гостинице подобрал. Она там по номерам ходила. Известное дело, зачем ходила.

Хозяйка у нас была крутая, недобрая. На лице застыли и взялись морщинами гримасы недовольства. И глаза не меняли своего выражения: глядели пасмурно и сонно. Она была типичной хозяйкой, сдающей жилье на окраине города, и мы старались ладить с ней: откуда ей быть другой, если живет на нетрудовые доходы? Поэтому она и Лильку готова с кашей съесть: оговаривает, катит на нее бочку всяких сплетен.

Если бы ей Лилька рубль или два платила за своего Георгия,— говорила Регина,— она бы ее не позорила.

Как это «рубль или два»?— не понимала я.

А так,— отвечала Регина,— такие люди, как наша хозяйка, только деньги знают. Она ведь не мораль блюдет, а страдает, что за нарушение этой морали ей ничего не обламывается.

Хозяйка сдавала две комнаты: одну в доме, другая была пристроечкой с отдельным крылечком и входом. Это Лилька так говорила: «пристроечка», «крылечко». Она все вокруг себя тогда ласкала словами, даже хозяйку иногда называла «хозяечкой».

В комнате, которая сдавалась в доме, жили мы, две учительницы, две выпускницы педагогического института, но с разных факультетов. В институте мы не знали друг друга, а тут свело нас под одной крышей как сестер. Соседку мою звали Региной. Она была резкая, прямая, рубила сплеча, но не всегда, а под настроение. Когда настроения не было, становилась «глухой». «Глухие» — это те, кто все слышит, но не подают голоса. А Лилька была из отряда «битых за свое доброе». Встречаются такие среди молодых: их учат, пинают, высмеивают, а они переморгают унижение и опять за свое — опять душа нараспашку, опять готовы, кому надо и не надо, сочувствовать и помогать. Мне Лилька была ясна с первого взгляда. На ней прямо было написано: «Ну кому еще помочь?» И еще она в то время была как опоена своей пристроечкой. Все время что-то там мыла, скребла, вытрясала. И на языке у нее постоянно крутилось: «В моей пристроечке...»; «Сижу это я на своем крылечке...»

Каждое утро она выходила на свое шаткое крылечко: оглядывала двор, долго смотрела на наше окно, ждала общения. Никого не дождавшись, шла в огород и там бродила вдоль забора, собирала разные травки. Потом стучалась к нам и входила, держа перед собой букетик мелких ромашек или стебельки каких-нибудь худосочных травок. И у каждой травки была длинная аттестация. Лилька сочиняла ее на ходу, и звучала она гладенько, убедительно. Все целебные травы, кроме здоровья, приносили людям еще и счастье. Регина не поддавалась, а я клала под подушку полынь, пила заваренную мяту, но ничего счастливого не случалось, хотя и плохого тоже.

Хозяйка наша с особым прищуром глядела на букетики в руках Лильки, говорила:

Я знаю, Лилька, какая тебе трава нужна — заговорная. Хочешь Георгия навек приворожить. Лучше подумай, кому он, кроме тебя, нужен...

Лилька обращалась взглядом к нам, ждала защиты; не дождавшись, отвечала:

Я на эту тему ничего говорить не буду.

Хозяйка обижалась:

На тему! Тут такая тема, что без всяких слов понятна. Не первый год на свете живем. Хочешь мужика удержать — не травкой его завлекай, а мяса с картошкой ему нажарь, четвертинку на стол поставь, даже если и непьющий.

Лилька смеялась: была уверена, что хозяйка шутит. А мы с Региной думали: может, Георгий вегетарианец или леченый трезвенник?

Да он заплачет, если я ему хоть маленькую рюмочку налью,— говорила Лилька,— его даже от бутылок, которые в витрине за стеклом, передергивает.

А как он насчет сигарет?— спрашивала Регина. — Что-то мне, Лилька, кажется, что он покуривает, дымом сигаретным иногда из пристроечки тянет.

Лилька вздрагивала и глядела в ту сторону, где была калитка. Но Георгия там не было, и она, успокаиваясь, говорила Регине:

Это я раньше курила. А теперь не курю. Я Георгию слово дала.

Георгий приходил не каждый вечер. Но всегда в сумерках в пристроечке была настежь открыта дверь, и Лилька появлялась на крыльце принаряженная, в широкой юбке, в белой кофточке, готовая в любую минуту отправиться гулять, или в кино, или уж не знаю, куда они еще ходили. Иногда Георгий приходил поздно. Я видела из глубины комнаты, как идет он по плитам дорожки, тощий, напряженный, с темным решительным лицом, похожий на парламентера, и не могла его представить ни в какой иной обстановке. Казалось, этот человек существует только в одной ипостаси — идущим в лунном свете по широким плитам дорожки. И на этих бесконечных плитах он почернел, словно обуглился.

Георгий появлялся каждый раз в одном и том же костюме — темно-сером, выглядевшем новеньким, с острыми стрелками на брюках; рубашка и галстук тоже были как новенькие и тоже говорили о строгом характере Георгия. И еще у него, кажется, был портфель, но я не помню, какой. Портфель должен был быть, в чем-то же он приносил свои жалкие угощения — раскрошенную халву, сухое печенье, плавленые сырки? Он словно специально выбирал такие невыразительные дары, чтобы Лилька не обольщалась его щедростью и своей будущей сытой жизнью. Утром Лилька приглашала меня на «доедки», и я не могла удержаться:

Он что — жмот? Или ему где-нибудь со скидкой продают эту заваль?

Лилька смеялась.

Он непрактичный. Он ничего не видит, ему вообще что угодно можно положить в пакет и взвесить.

Сама она себя считала практичной. Купила на рынке живую курицу:

Сделаю сациви. С грецкими орехами.

Рыжая важная курица сидела в корзинке и все это слушала.

Но, Лилька, курицу же надо зарезать. Ты это сможешь?

Лилька вздрогнула, сжала губы и свела глаза, словно что-то увидела на кончике носа.

Купи в магазине уже зарезанную, общипанную,— посоветовала я,— а эту продай кому-нибудь, а то хозяйка вас обеих выпроводит.

Впервые я увидела Лильку растерявшейся.

Никому никогда не говори больше «зарезанную», «общипанную»,— сказала она,— я, например, никаких кур вообще больше есть не буду.

Рыжую курицу она ночью подбросила в чужой двор, где были куры.

Я бы ее на базар отнесла, продала,— сказала.— Но там же ее купят и сразу зарежут, а здесь, может, еще поживет.

Но ты, когда ее покупала, о чем думала?

О сациви,— у Лильки голос дрожал от расстройства,— такая пустоголовая. Отдельно все это у меня было — курица, сациви и Георгий.

Потом она схватилась за голову и закачалась, как от непоправимой беды:

Дурная моя голова, никогда я не стану умной.

Что случилось?— всполошилась я.

Я ведь все деньги, что мне Георгий дал, на эту курицу потратила.

Займешь у Регины. А в другой раз будешь сначала думать, потом кошелек открывать.

Я уже Регине должна,— сказала Лилька,— у нее на сапоги отложено. А ты умеешь копить?

Нечего пока копить.— Мне не нравилось Лилькино легкомыслие: то умирала от горя — ах, дурная моя голова,— то как ни в чем не бывало говорит уже о другом.— А Георгий тебе много денег дает?

Откуда?— удивилась Лилька.— Он же на твердой зарплате, у него ни квартальной премии, ни приработков.

Вечером я сказала Регине:

Вот ты Лильке одалживаешь и не думаешь о том, что ей потом отдавать. И этот Георгий... Ты не узнала, что там у них за история?

Хозяйка доложила,— сказала Регина,— работали вместе в гостинице. Он — бухгалтер, она — горничная. Ну и погорели.

Жене, что ли, стало известно?

Да уж довели до сведения. В общем, он Лильку с работы снял, эту конуру нашел и поселил. — Страшно,— сказала я.— Жена ведь может и здесь их выследить, устроит скандал, и хозяйка всех нас отсюда попросит.

А тебе как бы хотелось?

Я не очень поняла вопрос Регины, но ответила:

Мне бы хотелось всемирной чистоты и честности. Чтбы ни один муж не обманывал свою жену, а уж если обманет, то чтобы огонь наказания принимал на себя. А то Лилька тут прячется, дрожит, жена там где-то плачет, страдает, сам Георгий тоже не от хорошей жизни почернел и усох. А кто виноват? Получается, никто.

Не будь ханжой,— посоветовала Регина.

Ханжой быть не хотелось. А вот выяснить, кто прав, кто виноват, надо было.

Регина, но ведь Лилька ведет себя, как падшая женщина.

О господи,— Регина и глаза прикрыла, так ей противно стало на меня смотреть,— где ты всей этой муры наслушалась? Наверное, считаешь себя лучше Лильки раз так в двести? Знаешь что, давай не будем об этом, а то поссоримся.

Я не боялась ссоры. Пожалуйста! Хоть на всю жизнь. Умри, но не давай поцелуя без любви, поссорься с лучшими друзьями, но не отступись от правды. А правда была в том, что все губили глупую Лильку, а больше всех Георгий своей так называемой любовью.

Регина, ну почему принципиальность в таких вопросах — ханжество?

Потому что нет таких вопросов,— стала кричать Регина.— Вопросы, вопросы! На повестке дня вопросы! Не лезь туда, где люди не могут разобраться, где только сама жизнь все расставляет по своим местам!

Начался август, и мы с Региной стали ходить на работу, хотя до начала учебного года было еще далеко. Я работала в комиссии всеобуча, посещала семьи первоклассников, а Регина была в другой комиссии, и мы с ней днем не сталкивались. А вечером она уходила на хозяйскую половину смотреть телевизор или к ней приходила ее новая подруга и они, помалкивая при мне, куда-то собирались и потом убегали. В один из таких вечеров передо мной появился Георгий. Это было настолько неожиданно, что я не услышала, что он мне сказал. Только через минуту или две звук словно выступил из пустоты:

Мы с Лидией приглашаем вас на небольшое торжество.

Приглашение обожгло меня радостью:

Я приду. Спасибо. Переоденусь и сразу приду.

Он ушел, а мне стало нехорошо, с такой готовностью, даже подобострастием откликнулась я на приглашение. Пошла к ним скованная, с видом клятвоотступницы: на словах ратуешь за всемирную честность и чистоту, а на деле в любую минуту готова отступиться. Но как только я увидела их в пристроечке, так сразу все мои терзания кончились. Лилька с Георгием стояли рядом нарядные, тихие и хорошие. Они мне показались родней. Такая дальняя бедная родня, которая давно зазывала меня в гости, и вот я снизошла.

На столе красовался букет разноцветных астр, наверху сиял красками самодельный шелковый абажур, на стенах полочки со всякой мелочью: вазочками, зверьками, человечками. Я уже бывала здесь, но в обычные дни. А в тот вечер был праздник. На белой скатерти вокруг букета были выставлены тарелочки с угощением. В Лилькиных устах оно звучало, как и положено,— салатик, селедочка. Потом уже, спустя годы, вспоминая этот вечер, я поняла, чем он был в их жизни — победой, возрожденной жизнью среди дыма и развалин. А тогда, глядя на пританцовывающую у стола Лильку, добавляющую какие-то последние штрихи к своим салатикам и селедочкам, я подумала: «И это все? И это кульминационный момент подпольного романа?»

Они наперебой угощали меня, Георгий говорил:

Вы чувствуйте себя свободно. Мы с Лидией любим людей. Положите себе побольше салата, такого вы больше нигде не отведаете, такой умеет сотворить только Лидия.

Лилька опускала глаза, розовела, смущалась. А Георгий в каждую свою фразу вставлял ее имя: «Мы с Лидией...» «Я говорю Лидии...» «Как-то идем мы с Лидией...» И очень редко: «она», «ее», «с нею». Иногда он сердился на нее и взглядывал по-особому строго, и Лилька тут же бурно просила прощения: «Не сердись! Больше не буду! Сама не знаю, как это из меня вылетело». Выскакивало из нее прошлое, а также то, чего никогда не было,— выдумки.

У меня были необыкновенные способности к японскому языку. Я открывала книгу и, не зная ни одной буквы, могла рассказать, что в ней написано. Ну, конечно, вокруг начался небольшой ажиотаж — эксперименты, проверки, сеансы. А потом вдруг в одну секунду все мои способности отшибло, ни одна японская буква мне уже ничего не говорила.

Но ведь в японском языке не буквы, а иероглифы,— печально говорил Георгий.

Думаешь, ты только один это знаешь?— выкручивалась Лилька.— Я специально сказала «буквы», чтобы проще было, понятней.

Но когда он ее хвалил, Лилька становилась похожа на выздоравливающего ребенка — щеки ее загорались розовым светом, и она даже присаживалась на стул, как от усталости, слушая его слова.

Из серьезных вещей в пристроечке были электрический самовар и приемник с выдвижной антенной. В конце вечера букет со стола убрали и на это место поставили самовар со свисающей, как бусы, гирляндой баранок. Мы пили чай с этими баранками, а потом танцевали под музыку из приемника. Георгий приглашал нас по очереди. Он был меньше меня ростом, но я видела, что это его ничуть не смущает. Когда мы с Лилькой провожали его к трамвайной остановке, он сказал мне:

Я рад, что вы подружились с Лидией. Теперь Лидии надо поступать в вечернюю школу, и все будет хорошо. Вы поможете?

Я знала, что ответить. Лилька была из тех бывших учениц, которые, по моим наблюдениям, учиться не только не хотели, но и не могли. Пробелы у них в знаниях начинались с начальных классов и были необратимыми. Наиболее ловкие из этого числа в старших классах приноравливаются кое-что запомнить на лету, списывать, ловить подсказку, а такие, как Лилька, хватают двойку за двойкой, переползают по милости школьной системы из класса в класс, а потом удивляют своих бывших учителей и одноклассников успехами в какой-нибудь неожиданной области — становятся даже знаменитыми художниками или артистами. Для этого надо только кое-как закончить школу и поступить в с в о й институт. Я еще ни одного дня не работала учительницей, но уже знала, что буду помогать таким вот плохим ученикам, облегчать их долгую, полную унижений школьную жизнь. И я ответила Георгию:

Конечно, я помогу, что за вопрос...

Только назавтра я узнала, что был за праздник: Георгию исполнилось сорок лет. Как бы я к нему хорошо ни относилась, возраст его ужаснул меня: много! В такие годы Георгию надо было как-то не так распоряжаться своей личной жизнью. Неправильно это — пристроечка, неприкаянная Лилька и эти его приходы по вечерам. Если он не думает жениться на Лильке, если его после работы ждут дома жена и дети, то не в вечернюю школу надо мне определять Лильку, а открывать ей глаза на злодейство Георгия.

Мне опять была нужна для успокоения Регина.

Послушай,— говорила я ей,— кончится все это тем, что он бросит Лильку. Они все если не женятся, то бросают.

Не бросит,— отвечала Регина с таким видом, будто что-то больше меня знала.— Георгий никогда не бросит Лильку.

Почему?

Регина взрывалась:

Отстань! И заруби себе на носу: Георгий никогда не бросит Лильку. Он ее любит. Она смысл его жизни.

Регина, похоже, злилась, что кто-то кого-то любит. Наверное, потому, что ее никто в ту пору не любил. Как и меня. Но я тогда еще не знала, что это жизненная беда — жить без любви, а Регина знала.

Ты заблуждаешься насчет смысла жизни,— говорила я Регине,— все мужчины до поры до времени кролики, пока не ускачут в сторону. Тогда всем становится ясно-понятно — подлецы, обманщики. И у Лильки то же самое будет.

Регина смотрела на меня с усмешкой:

Только не прикидывайся знатоком мужчин, мы ведь из одного выпуска.

Она могла бы вместо «выпуска» сказать «института», и тогда бы на роль знатока я тоже не могла претендовать. На нашем факультете на всех пяти курсах училось всего десять парней.

Первые дни сентября развели меня с Лилькой. Мне дали классное руководство в шестом классе, и я упивалась дружбой со своими учениками. Эта дружба забирала все мое свободное время. Ни на что другое его уже не оставалось. Беседы по душам, диспуты по книгам, экскурсии, походы. Родители ловили меня на переменах: «Пока есть еще музыкальные школы, спортивные секции, да и уроки когда-то надо готовить...» В учительской тоже пытались меня охладить: «Когда запал пройдет, дети вам не простят наступившей усталости. А такой марафон вам долго не выдержать». Но я выдерживала, первыми стали сходить с дистанции дети. Родители не стали со мной ссориться, они просто своей властью запретили им задерживаться после уроков. Осталась возле меня горсточка, и я притихла. Не сообразила, что именно этой горсточке, которую никто не ждал дома, я и была по-настоящему нужна. Регина мне не сочувствовала. Она с самого начала была против такой самозабвенной дружбы с детьми. Мы с ней даже однажды из-за этого поругались.

Это убожество, а не демократизм,— кричала Регина,— учитель должен быть учителем, а не детским лидером.

Скажите, какое знание новых терминов! Лучше уж быть лидером, атаманом, предводителем шайки разбойников, чем лицом, временно посетившим школу. Что ты так засмущалась: ведь спишь и видишь свой вагон-ресторан.

Регина мне как-то сказала, что ей с детства надоела бедность, со школьных бесед обрыдла духовная красота, которая выше физической. Так хочется быть хорошо одетой, что года на два-три пошла бы работать в какой-нибудь буфет или вагон-ресторан. И вот я от обиды, от злости, а более всего от вынужденности и утром, и вечером сосуществовать с ней на двенадцати квадратных метрах обратила доверчивость Регины в свое оружие.

Ладно,— сказала мне тогда Регина,— ты у меня еще вспомнишь этот вагон-ресторан, ты у меня еще попляшешь, как жаба на сковородке!

На раскаленной,— подсказала я.

Регина, преподававшая географию, редко прибегала к образам в своей речи, и «жаба» родилась, видимо, от крайнего негодования.

Похолодало той осенью в конце октября. Неожиданно и резко. Днем было тепло, а ночью ударили заморозки. Лилька постучала на рассвете в нашу дверь, вошла, накрытая одеялом, села на стул, отбивая зубами дробь. Был седьмой час, и я уступила ей свою постель.

Ложись. Мне уже пора вставать.

И Регина поднялась. Хмуро, но с сочувствием смотрела на Лильку. Потом мы втроем пили чай. Лилька сидела в моей постели, обложенная подушками, разрумянившаяся, и взгляд ее светился радостью.

Так хорошо, девочки, как у родной мамы.

Ты, Лилька, какая-то беспечная,— сказала я,— как с луны свалилась или как та стрекоза, которая лето красное пропела. Как ты зимой будешь жить в своей пристроечке?

Лилька махнула рукой.

Радиатор масляный куплю. Или можно печку сложить. Надо с хозяйкой поговорить.

А деньги откуда? У Георгия возьмешь? И не стыдно?— сказала я.— Давно тебя, между прочим, хочу спросить: почему ты у Георгия деньги берешь, почему не работаешь?

Лилька померкла. Отставила чашку с чаем, легла и натянула одеяло до подбородка.

Не привыкли слушать правду,— я сердилась и на Лильку, и на молчаливую Регину,— у всех у вас на словах одно, а на деле мещанские идеалы — модно одеться да любовь с кем попало закрутить, хоть со стариком, хоть с женатиком.

По всем правилам должна была подать голос Регина, я и ее пристегнула, но она, как прежде бывало, стала «глухой».

Лилька сказала:

Ну чего ты сердишься? Какая тебе разница? Я же временно не работаю. А раньше работала в гостинице. А потом пришлось уйти.

Вот он, тот момент, когда я все узнаю.

Георгий женат?

В том-то и дело,— ответила Лилька,— разве бы я здесь жила, разве бы мы прятались?..

А жена знает?

Лилька даже вздрогнула, такой это был страшный вопрос.

Ну что ты! Как это возможно? Если бы она знала, ни его, ни меня в живых бы давно не было.

Мне тоже стало страшно. Своим признанием Лилька втягивала меня в орбиту своей преступной связи с женатым мужчиной. Жена, способная убить мужа и его возлюбленную, не пощадит и тех, кто был с ними рядом. Она пришлет в школу письмо. И на собрании кто-нибудь пригвоздит меня словами Бруно Ясенского: «Бойтесь равнодушных. Это с их молчаливого согласия...» — Лилька,— сказала я,— неужели у тебя с Георгием такая любовь?

Какая? — откликнулась Лилька.— Откуда я знаю, какая у нас любовь?..

В воскресенье Георгий не приходил, и мы с Лилькой, спасаясь от осенней тоски, которая особенно тягостна, когда за окном разграбленный осенний огород, голые яблони и хмурое небо, бежали со своей окраины в центр города. Бывали дни, когда мы до обеда успевали посмотреть три фильма в трех разных кинотеатрах. Меня поражало в Лильке умение радоваться малой удаче. Помню, как потряс меня ее смех, когда нам однажды в самую последнюю минуту удалось купить с рук билеты.

Чего смеешься?

От неожиданности. Это же представить только: в кассе — шаром покати, а нам прямо с доставкой: не надо ли?

Печку в пристроечке должен был сложить родственник хозяйки. Договаривался с ним Георгий, а деньги для оплаты он оставил Лильке. Ни ему, да и никому не пришло бы в голову, что Лилька может потратить эти священные, «печкины деньги». А она потратила, купила себе зимнее пальто. Это было много раз уценявшееся зеленое пальто с желтым синтетическим воротником. Лилька прямо из магазина понесла его в срочную химчистку, и пальто засияло своими красками, стало новей новенького. Мы с Региной, когда узнали, на какие деньги оно появилось, рассвирепели:

Ну, знаешь, у всякого легкомыслия есть предел. Ты же не голая, у тебя есть старое пальто. Да и кто это покупает такой уцененный зеленый кошмар? Подумала бы о Георгии, не по твоей ли милости он вышагивает в мороз в курточке на рыбьем меху?

Лилька от наших слов залилась слезами, стала умолять, чтобы мы заняли на печку у хозяйки, будто себе, а она потом частями отдаст. Но мы ее не щадили:

Где ты возьмешь эти части? Опять у Георгия?

Мы довели ее до того, что утром она сложила свое ненаглядное пальто и побежала с ним по комиссионкам. И конечно же его там не взяли. Выручила Лильку хозяйка. Видимо, слышала наши с Региной разговоры. Пошла к Лильке в пристроечку и заявила, что денег за печку не возьмет, вроде бы как дарит она Лильке эту печку. Мы тогда с Региной посчитали, что хозяйку посетило здравомыслие: печка-то будет ее собственностью, чего же Лильке платить?— но оказалось, что хозяйка пожалела Лильку. Она нам так и сказала:

Жалко мне ее стало. Вы вот осуждаете, а ей ведь тоже охота и пальто себе купить, и то, и се.

Неизвестно, что насочиняла Лилька про «печкины деньги» Георгию, но он однажды появился у нас на пороге и заявил:

Я пришел вам выразить свою благодарность за Лидию. Конечно, пальто не высший сорт, но на те деньги ничего другого и нельзя было купить.

Конечно, нам надо было спросить: за что же благодарность? Но не спросили, а потом уже было поздно. И Лилька сделала вид, что визит Георгия к нам для нее — полная неожиданность.

Жизнь наша накатывала свою колею, и мы уже знали многие выбоины ее и кочки. Мы больше не ссорились с Региной, и я уже, как она, выдергивала рейсфедером свои брови, превращала их в нитку. Лилька к нам еще больше приблизилась: мы часто вели разговоры о любви, о счастье, о превратностях жизни. Лилька в те дни чуть не устроилась на работу в столовую, и Георгий попросил меня сходить к заведующей, забрать Лилькино заявление.

Прямо какой-то феодал,— возмущалась Регина.

Он сам себе кажется великаном,— поддакивала я,— стоит только посмотреть, как он идет по двору, словно возьмет сейчас наш дом со всеми нами и положит к себе в карман.

В один из вечеров я столкнулась с Георгием возле калитки. Мне показалось, что он меня ждет, потому что сразу спросил:

Вы не забыли мою просьбу?

Я забыла, но признаться в этом не могла и кивнула, что помню.

Я взял в школе справку, что Лидия закончила восемь классов и по многим предметам аттестована за девятый.

Я вспомнила: он просил меня определить Лильку в вечернюю школу.

Но она ведь нигде не работает. Вечерняя школа — неправильное название, а правильное — школа рабочей молодежи, то есть работающей.

Я это знаю,— ответил Георгий,— вот и надо согласовать работу с учебой. Учеба для Лидии должна стать первым делом, а работа на этот период — второстепенным.

Устремления его были самыми благородными, но чего же он тогда так напуган? Я увидела его испуганные глаза и подумала: «Никакой не феодал, а трусливый, маленький, бесталанный человек; заморочил голому несчастной бесхарактерной Лильке, назвал все это любовью, и теперь оба мучаются от своей неустроенной жизни».

На работу и в школу рабочей молодежи Лилька пошла перед Новым годом. Мы с Региной употребили все свое учительское влияние, чтобы ее приняли с таким опозданием. А работать Лилька устроилась в камеру хранения заводского общежития. Лилька отправлялась туда после обеда, а училась с утра, и не каждый день, а четыре дня в неделю. Теперь уже Георгий редко бывал в пристроечке, хотя каждый день провожал ее после работы до наших ворот, и они там стояли под фонарем, как влюбленные старшеклассники. А потом Лилька шла одна по темному двору, опустив голову, и было видно, что ее зеленое пальто с желтым воротником не зря куплено на «печкины деньги». В нем Лильке было тепло, и она даже на ходу во дворе расстегивала его, чтобы в своей пристроечке сразу снять и повесить на плечики.

По воскресеньям она приходила к нам, садилась на стул посреди комнаты и говорила:

Девочки, я договорилась, можете приходить в общежитие в душ.

Или:

У нас в буфете дешевая печенка с луком. Вам взять?

А мы все старались свернуть разговор на ее учебу и на Георгия.

Лилька, а когда ты двойки получаешь, то скрываешь от Георгия?

Какие двойки?— Лилька втягивала голову в плечи, словно ждала удара.— Там же особенная школа, взрослые люди. Там не ради отметок учатся. И Георгий ни про какие отметки меня не спрашивает. Ему главное, чтобы я школу закончила, в институт поступила.— Лилька глубоко вздыхала.— Когда-нибудь поступлю. Только напрасно Георгий надеется: ничего великого из меня не получится.

Мы с Региной переглянулись: великого! Может, мы в глазах Георгия из-за своих дипломов — великие люди? Спросили об этом Лильку. Нет, великими мы не были. Великой будет она, Лидия, если не бросит школу. Так считал Георгий.

Лилька, а почему ты его слушаешься? Он же тебе никто — ни отец, ни брат, ни муж.

Ладно вам. У него вся жизнь из-за меня поломана, а я еще буду возражать, добавлять? Я за него, если надо, глаза закрою и умру, не сходя с места.

Лилька, а как у него жизнь из-за тебя поломалась?

А очень просто. Встала одна на профсоюзном собрании и высказалась: «Мы в глобальном масштабе все за нравственность, а в каждом конкретном аморальном случае надеваем черные очки и затыкаем уши ватой». И понеслось.

Тебя уволили?

Даже не собирались. Я сама ушла.

Сама. Как будто она могла что-то сделать сама, без подсказки Георгия.


После Нового года Регина сдержала свое обещание. Я заплясала, как жаба на раскаленной сковородке. Даже хуже: жаба могла выпрыгнуть, а мне было некуда. Регина спросила:

Что ты можешь сказать о своей ученице Гладковой Тоне?

Я не стала спрашивать, с чего вдруг к ней интерес, а стала вспоминать Тоню Гладкову. Спокойная, внимательная, учится хорошо, с внутренним миром. И вдруг словно острым ножом кто-то пырнул мне в сердце. Впервые я испытала острую сердечную боль. Я уже знала, что сейчас скажет Регина: фамилия Георгия — Гладков, Тоня — его дочь. Регина по моему лицу поняла, что я догадалась.

Но это не на сто процентов,— сказала она,— это еще может быть совпадением.

Я вспомнила: когда я в сентябре взахлеб дружила со своим классом, Тони среди нас не было. Пять-шесть человек и в самый разгар нашей дружбы держались в сторонке. Среди них была Тоня. Теперь я понимала, почему она так себя вела: она уже знала, что я из того двора, куда вечером уходит ее отец...

На уроке я поглядела на Тоню. Она сидела на предпоследней парте, белый воротничок, белые манжеты, внимательный и в то же время укоризненный взгляд в мою сторону. Мы говорили о Пушкине, который погиб ровно сто тридцать лет назад, я спросила Тоню:

Ты знаешь наизусть какое-нибудь стихотворение Пушкина, которое выучила не к уроку, а просто для себя?

Она обстоятельно ответила:

Я знаю много таких стихотворений, но не очень твердо.

Я волновалась, разговаривая с ней, а она нет, она уже ко мне привыкла за целое учебное полугодие. Больше всего мне хотелось спросить, есть ли у нее брат, сестра, как зовут ее маму и где она работает. Но я не могла, я тогда не могла даже взять ее личное дело и прочитать его.

Ночью я просыпалась и думала: «Кажется, ее мать сидела на родительском собрании у окна, на третьей парте, такая же молчаливая, как и дочь, поэтому я ее не запомнила».

Регина просыпалась и пугала меня своими заявлениями:

Перестань думать о Тоне Гладковой, ты не даешь мне спать.

Утром я ее спрашивала:

Как это, интересно, мои думы не дают тебе спать?

Не знаю. Но ты что-то тяжелое проворачиваешь, и все это валится на меня.

Я не о Тоне Гладковой думаю, а о Лильке. Регина, мы ведь с тобой та самая общественность, о которой потом будут говорить: где она была, куда смотрела?

Прекрати. Мы не общественность. Мы просто по соседству снимаем комнату.

Тебе хорошо. А мое положение? Я ведь классная у Тони Гладковой. Мне дома побывать у нее надо. А с какими глазами я туда пойду?

А ты не ходи,— посоветовала Регина,— девочка хорошо учится, хорошо себя ведет, и перестань о ней думать.

Лилька, как устроилась на работу, стала приходить к нам по воскресеньям с дарами. Выкладывала на стол конфеты, куски буфетного пирога, жареную печенку и упрекала нас:

Я ведь чувствую, что вы ко мне остыли. Втянулись в свое учительство, и я уже вам стала не пара. Георгий прав: надо учиться, а то потом всякая с высшим образованием будет передо мной выкаблучиваться.

Мы ей ответили:

Ну что ты выдумываешь, Лилька, мы все те же, просто работа выматывает, ни на что больше сил не остается.

Лилька говорила:

Вот и я себе такую, вроде вашей, каторгу готовлю.

Думай, Лилька, думай, пока не поздно. А то получится, как с той рыжей курицей.

А при чем здесь рыжая курица?

А при том, что пришлось ее подбросить в чужой двор, потому что не подумала вовремя, как будешь ее лишать жизни.

Лилька слушала нас с обиженным лицом и склонялась к тому, что Георгий прав: надо учиться, уже сейчас выкаблучиваются, не знаешь, что им ответить.

На всякий случай мы договорились с Региной, что не будем посвящать Лильку в события, если они развернутся. С нее и того, что есть, хватит: работа дурацкая, учеба ненавистная, пристроечка, да еще и Георгий, живущий на семейном вулкане, который в любую минуту может взорваться огненным пламенем. До сих пор не могу понять: откуда у меня тогда появилась такая жгучая ответственность за Лильку? А может, это был страх за себя? Может, я просто боялась жену Георгия, которая однажды подойдет ко мне и скажет: «Ну ладно, они любят друг друга, а ты, учительница, воспитательница, ты-то почему молчишь, ты почему допускаешь такое?..»

Уроки в шестом, где я была классной, стали пыткой: Тоня с предпоследней парты уже не глядела на меня, а только иногда поднимала глаза и тут же, словно испугавшись, отводила. Не отпускавшая ни днем ни ночью забота толкала меня к малодушию: я уже стала подумывать о встрече с женой Георгия. «Здравствуйте. Я Тонина классная руководительница, вот пришла познакомиться, поговорить... Сразу хочу сказать, что я ни в чем не виновата. Просто живу по соседству, поэтому события зацепили, а может, и запутали меня. Но я решила все это распутать, верней, разрубить, потому что есть человек, ради которого это надо сделать. Это дочь ваша Тоня. Вовсе не Лилька, то есть Лидия, стоит между вами и вашим мужем Георгием, а ваша дочь. Вот я и пришла поговорить с вами исходя из ее интересов».

Если бы мои бессонные ночи и муки в классе под взглядом Тони Гладковой довели меня до этого шага, не знаю, как бы я потом жила. Удержала меня от подлости хозяйка. В один из вечеров зазвала меня на свою половину и спросила:

А где Георгий?

Словно какая-то сила решила меня испытать: «Помнишь, ты говорила Регине, что бросит он Лильку. И бросил ведь. Лилька страдает. Как ты думаешь, он совсем ее бросил или вернется?»

А почему вы у меня спрашиваете, где Георгий? Кто я ему такая? Вы обращайтесь лучше со своими вопросами по адресу.

К Лильке, что ли?— спросила хозяйка.— А ты посмотри на нее. Ты сходи в пристройку и посмотри на нее.

В это время Лилька обычно была на работе, и я спросила:

Она заболела?

Нет, она здоровая умирает.

Лилька лежала в нетопленой пристроечке, накрытая всем, чем только можно было накрыться. На самом верху лежало зеленое зимнее пальто. Возле печки стояло ведро с углем, рядом дрова и щепки для растопки.

Это хозяйка принесла,— сказала Лилька,— затопи, если хочешь, а мне и так тепло.

Ты заболела?— спросила я.

Нет. Я просто лежу. Георгий меня бросил.

Этого не могло быть, и я не поверила:

Не выдумывай, этого не может быть.

Печка быстро нагрелась, уголь был крупный, с блеском — антрацит. Хозяйка не поскупилась. Но все равно в комнате еще долго было холодно, и у Лильки шел пар изо рта, когда она говорила.

Сначала я не поверила, когда он сказал: «Я ничем тебе больше помочь не могу, все зависит только от тебя». Слово с меня взял, что буду учиться, не брошу школу. Я сначала подумала: очередные проповеди, ученье — свет, а неученье — тьма,— а он бросить меня, оказывается, собрался. Письмо прислал.

Дай письмо.

Нет,— Лилька лежала на спине и смотрела в потолок.— Письмо я сохраню. Когда у меня будет своя комната, под стекло его вставлю, окантую, тогда приходи и читай.

Может, врача тебе вызвать, бюллетень взять, а то ведь неприятности за прогул будут.

Не надо,— ответила Лилька,— я с одной договорилась, она меня подменит. Сегодня за меня подежурит и завтра, а там суббота, воскресенье, я и очухаюсь.

Но она не пришла в себя и через неделю. Теперь уже я ее поджидала вечером. Регина спала, а я глядела из темной комнаты на сверкающий в лунном свете снег на нашем дворе и ждала, когда появится на дорожке из плит Лилька и побредет в свою пристроечку. Иногда я ложилась спать и не знала, пришла Лилька очень поздно или совсем не приходила. Утром я о ней не вспоминала, утром у меня было много забот, из которых главная — не опоздать в школу.


Жена Георгия окликнула меня в школьном дворе, и как раз в тот момент, когда все у меня было рассчитано до минуты: зайти в учительскую, раздеться, взять журнал, а тут уже и звонок.

Женщина говорила тихо, но требовательно, а у меня даже минуты для нее не было.

Мне надо с вами поговорить. Выслушайте меня.

На перемене, пожалуйста, через сорок пять минут,— ответила я на ходу и услышала за спиной:

Только не забудьте. Я вас буду ждать. Я от Георгия.

Она сказала: «От Георгия», но я сразу поняла, что это его жена. Что-то было у них общее, не похожее, а именно общее — какая-то строгость в облике. На ней был пуховый платок и длинное черное пальто. Но оттого что была она худа и сапоги носила на высоченных каблуках, это ее длинное, ничем не примечательное пальто выглядело элегантным. Лица я не рассмотрела, но это было лицо без косметики, с узкими сухими губами.

На уроке я глядела на Тоню Гладкову спокойно, без опаски. Время от времени мой взгляд говорил ей: все, что происходит, не детского ума дело, без тебя разберемся. И на часы я поглядывала спокойно. С чего вообще я раньше так боялась этой жены? Пусть она меня боится и волнуется. Это же ее муж заблудился в двух соснах. А я всего-навсего — классная руководительницу их дочери. Я так и сказала жене Георгия, когда на перемене мы встретились с ней в вестибюле. Мы остановились у окна, напротив вешалки, и никто не обратил на нас внимания. Это так было обычно: учительница и мать ученика в вестибюле, и обе с печальными цицами.

Я хочу вас сразу предупредить,— сказала я,— что во всей этой истории меня больше всего заботит Тоня.

Фразу эту я приготовила заранее. Жена Георгия посмотрела на меня вопросительно:

Я не поняла, о чем вы сказали?

О вашей дочери. О Тоне.

Женщина смотрела на меня растерянно, глаза ее округлились и посветлели.

У меня нет детей.

Теперь была моя очередь удивляться, но я уже предчувствовала какую-то большую беду.

Вы жена Георгия?

Да.

Она была старше меня почти вдвое. Но я была учительницей, и это нас как бы уравнивало.

Я вас слушаю,— сказала я.— У нас мало времени. Скоро опять будет звонок.

Женщина зачем-то развязала платок, опустила его на плечи, словно он давил ей шею, мешал говорить, и произнесла:

Передайте Лидии, что Георгий Иванович в больнице. Вот адрес.

Она протянула мне белый листок, сложенный пополам, и заплакала. Мне показалось, что она специально развязала платок и опустила его на плечи, чтобы потом спрятать в него лицо.

Не плачьте,— сказала я, не понимая, почему она плачет и что это за адрес, написанный на белом листочке.

В эту минуту раздался звонок, и мы расстались. На середине урока я вдруг увидела на своем столе белый листочек, сложенный пополам, развернула и прочитала: «Улица Захарова, 18. Городская железнодорожная больница, онк. корпус, палата 5, Гладков Георгий Иванович». И все остановилось, лишилось прежнего смысла. Белые воротнички, красные галстуки, снег за окном, воробьи на голых деревьях, и слова, которые выводила девочка белым мелом на черной доске,— все отделилось друг от друга. В этом распавшемся мире можно было совершать какие угодно поступки и говорить любые слова.

Ребята,— сказала я.— Я сейчас уйду. Мне нужно уйти. Делайте что хотите, только не кричите и не выскакивайте в коридор.

Я не знаю, как они себя вели без меня. Я забыла о них тут же, как вышла из класса. Я не поехала в школу рабочей молодежи, куда сегодня утром направилась Лилька. С запиской в кулаке я пошла на улицу Захарова в больницу, и больше всего меня тогда занимал вопрос: почему Георгий находится в железнодорожной больнице? Может, он был когда-нибудь железнодорожником? Может, он даже водил поезда, а потом была авария с человеческими жертвами и он переменил профессию? Теперь я знаю, что самую большую беду помогают пережить такие вот вопросы. Они выплывают неизвестно откуда и, требуя ответа, отвлекают и успокаивают.

В онк. корпусе был предобеденный час. Красавица дежурная сестра в пепельных кудрях, с перламутровым лицом старинной куклы сидела за перегородкой. Из-под белого халата выбивалось что-то розовое, пушистое, ласковое, что только и подобало носить такой изнеженной девице.

Скажите, у кого я могу узнать о Гладкове Георгии Ивановиче?

Сестра очнулась, посмотрела в лежащий перед ней список и крикнула, глядя в узкий коридор:

Гладкова из пятой позовите!

Я обмерла. Я совсем не была готова к такой скорой встрече. Я даже подумала, что мне нужен не Георгий, а врач, с ним мне надо поговорить. Это же больница! Перед Георгием я просто не имею права появляться с пустыми руками. Но он уже шел ко мне в вишневом стеганом халате, и я издали увидела его похудевшее лицо и поредевшие на темени волосы. Он улыбался, и я впервые обратила внимание, какие у него крупные, белые, красивые зубы.

Спасибо,— сказал он,— давно не виделись.

Мы сели здесь же, в приемном покое, на скамью с высокой спинкой. Красавица сестра сказала мне вполне серьезно:

Только вы его нам на обед не опоздайте.

Даже при ее неземной красоте это было слишком. Мы с Георгием посмотрели друг на друга, как два близких человека, и улыбнулись.

Еще один аргумент в пользу учения,— сказал Георгий.

И все-таки красота — страшная сила,— возразила я.

Мне хотелось погладить его плечо и голову, но даже сейчас, когда он был более временный на земле, чем все остальные люди, я не посмела этого сделать, чтобы не выдать своей жалости. А он, наверное, не хотел пугать себя и меня. И мы стали врать друг другу.

А почему это вас занесло в железнодорожную больницу?

Так гостиница же, в которой работаю, железнодорожная.

И надолго вас забрили?

Сюда только попади. Но я отказался от операции.

Напрасно. Надо доверять врачам.

Я доверяю. Только они не очень на операции настаивали.

Хотите, я с ними поговорю?

Не надо. Да они с вами и разговаривать не будут. У них первый вопрос: кем вы приходитесь больному?

Мы говорили больше часа. И ни слова о Лильке. Подошел врач, молодой, полный, с животом-горой, на котором халат еле сходился, положил свою большую руку на плечо Георгия и увел его с собой. И я не могла даже крикнуть вдогонку: «Так приходить Лильке или не приходить?» Почему-то я думала, что на это должно быть разрешение Георгия.

Регина сказала:

Не смей Лильке говорить. Его жена специально адрес принесла, это ее такая месть: вот вам за вашу любовь!

Нельзя так, Регина. Вспомни Каренина. Перед лицом смерти даже он простил.

Умолкни. Кого и с кем сравниваешь?

А я не сравниваю. Пусть Анна Каренина наденет Лилькино зеленое пальто, тогда можно сравнивать.

Наша хозяйка, когда мы явились к ней за советом, сказала:

Чему вы только детей учите, учительницы? Как же это не сказать Лильке? Это же не телевизор: взял и выключил, и нету ничего. Это жизнь. Тут горе не скроешь. Я вот в родительский день в прошлом году была на кладбище. Раньше только родных проведывала, а тут меня как кто в спину толкнул, пошла по дорожке, почитала надписи на памятниках. Один в двадцать пять лет умер, другой — в тридцать, третий — в сорок. Некоторые живут и думают, что помирают люди только в старости.

Я тоже в то время думала, что люди в молодые годы умирают лишь в дорожных катастрофах...

...На поминках после похорон жена Георгия и Лилька сидели за одним столом, и входившие бросали на Лильку внимательные взгляды. Потом интерес к ней остывал, но все равно время от времени на нее глядели. Жена сидела в конце стола, у окна, а Лилька — у дверей и была на побегушках. Приносила тарелки с закусками, убирала со стола пустые бутылки. Мы с Региной и хозяйкой ушли домой, а она там еще крутилась допоздна: мыла посуду, убирала. Вернулась поздно, пришла к нам, и Регина сказала ей:

Ты только не сделай глупости, не вздумай с этой женой подружиться.

Лилька от горя и усталости уже ничего не соображала, но выдала в ответ вполне разумную фразу:

Ни одной глупости в жизни, девочки, я уже больше не сделаю.

* * *

Скоро всех нас раскидало в разные стороны. Регина вышла замуж за выпускника военного училища и укатила с ним на Север. Я бросила учительство и оказалась в редакции районной газеты. А Лилька еще долго жила на прежнем месте. Сначала в той комнате, которую освободили мы с Региной, потом, не справившись с дороговизной, стала снимать на хозяйкиной половине койку.

Я долго мечтала, как встречусь с Лилькой: приеду, войду в знакомый двор и узнаю ее адрес. Она уже давно закончила школу, институт, но осталась все той же — доброй, искренней Лилькой. Мне назовут ее адрес, и я порадуюсь, что у Лильки хорошая однокомнатная квартира и на кухне высокий финский холодильник, а в шкафу шуба из натурального меха. «Лилька,— скажу я,— а помнишь свое зимнее пальто, которое ты купила на «печкины деньги»?» — «Помню,— ответит Лилька, — Георгий тогда сказал, что пальто замечательное, а вы с Региной, помнишь, на мою обновку косились».

Я мечтала об этом, но не верила в Лилькино жизненное благополучие. Не так начиналась ее жизнь, не тот у нее был характер, чтобы потом жизнь ее круто переменилась.

Я вошла в знакомый двор через десять лет. Вместе со мной вошла, а потом стояла и глядела скучными глазами на квадратные плиты широкой дорожки моя семилетняя Томка.

Мама, к кому мы пришли?

Ни к кому. Я тут когда-то жила.

Хозяйка узнала меня и махнула из окна рукой, чтобы шли мы в дом. Она постарела, согнулась, но потолстела, округлилась, и морщины на лице подобрели. Меня слегка обидело, что она совсем не заинтересовалась Томкой и моей жизнью. Посадила нас за стол на кухне, налила в тарелки горячего борща и первым вопросом:

Лильку давно видела?

Совсем с тех пор не видела. У вас про нее хотела узнать.

Открыточки присылает,— обиженно сказала хозяйка,— то приезжала летом, письма писала, а теперь, уже года два или три,— только открыточки.

Она подошла к комоду, покрытому вязаной скатеркой. На нем, опираясь на проволочную ногу-подставку, стояло зеркало, а вокруг лежали открытки.

Вот,— сказала хозяйка, положив передо мной несколько открыток,— когда поешь, можешь почитать. В Красноярском крае живет. Большие деньги надо получать, чтобы туда просто так, без особой нужды съездить.

Видимо, она подумывала о поездке.

Жизнь затягивает, не все любят письма писать,— сказала я,— может, она замуж вышла.

Здрасьте,— отозвалась хозяйка,— замуж она еще у меня вышла. Тоже, как сама, на инженера заочно учился. Алексей. Я его не признавала, легкоперый, против Георгия — пшик.

Больше, чем замужество, меня поразило Лилькино учение.

Так она все-таки закончила школу? Поступила в институт?

Мой вопрос не понравился хозяйке.

А что уж тут такого?— недобро спросила она.— Вечерняя ведь. Там требования поменьше. К тому же Лилька умственно не хуже вас была. В личном поведении, правда, подкачала. Хотя я до сих пор считаю: вина целиком была на Георгии. Но что уж теперь об этом... Все равно такой второй любви не было на свете и уже не будет.

Почему?— спросила я.

Потому что самого не стало и сколько уже лет прошло, а любовь его до сих пор Лильку охраняет.

Мне не нравилось, как она переметнулась на их сторону.

Я все помню. Не надо идеализировать. Георгий был женат. Помните, как мы все боялись, что жена его выследит и устроит скандал.

Я другое помню,— сказала хозяйка,— как он Лильке пальто зимнее купил. Надела она это пальто, согрелась и почувствовала себя человеком: учиться пошла, на инженера выучилась.

Все забыла, все перепутала хозяйка: сама Лилька купила себе пальто на «печкины деньги».

А ты удачно замуж вышла?— спросила меня наконец хозяйка.— Характер у дочки не твой — смирный, задумчивый.

Я посмотрела на Томку. Щенок и кошка играли на кухне, возле двери, и Томка не сводила с них глаз.

А потом, часа через два, мы стали пить чай из самовара, на котором, как бусы, висела связка баранок. Самовар был не Лилькин, другой, а вот баранки висели так, будто их повесила Лилька.

На кладбище к Георгию сходишь?— спросила хозяйка.

Я промолчала. И тогда она сказала:

Сходи. Девочку свою можешь здесь оставить, я присмотрю. И ночевать можете у меня остаться. Денег я с вас не возьму.


© Коваленко Римма 1990
Оставьте свой отзыв
Имя
Сообщение
Введите текст с картинки


Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ»
© Неизвестная Женская Библиотека, 2010-2021 г.
Библиотека предназначена для чтения текста on-line, при любом копировании ссылка на сайт обязательна

info@avtorsha.com